— Пьесу выбрать поможет вам Викентий Фомич. — Викентий Фомич подобострастно кивнул головой.
— Нарисуйте плакаты, украсьте сцену и зал.
— Для здания я думаю приспособить прошлогоднюю конструкцию, — добавил Евгений Иванович.
Раиса Павловна обещала вышить к десятой годовщине новое знамя. Когда Парыгин предложил Татьянину сделать рисунок для знамени, педагог неожиданно для Дмитрия потребовал плату за проект. Парыгин с достоинством ответил:
— Наша школа достаточно богата, и вы великолепно знаете, Евгений Иванович, что комсод заплатит.
Дмитрий узнал, что Татьянин — единственный художник в районе — каждый год перед революционными праздниками дерет с учреждений огромные суммы за плакаты, портреты вождей и конструкции, так называл он крашеные переплеты из брусков и фанеры, с вырезанными или написанными на дереве соответствующими дню лозунгами. До революции Татьянин подрабатывал в церквах, рисуя лики святителей.
— Вы вот на защите, так сказать, стояли. Были красноармейцем, — философствовал Ермолаев. — Различаете вы старое от нового? К услугам все что угодно от вина до конфет, а в карманах у людей по разному. — И Ермолаев разводил в недоумении руками.
— У нас восстановительный период. Мы крепкими шагами идем к социализму, — ответил Дмитрий. — Придет время.
— Дождетесь? — ухмыльнулся Ермолаев.
В разговор вмешался Иннокентий Фомич.
— Я давно думаю… — Ну для чего была сделана вся эта встряска?
— Довольно, — оборвал Хрисанф Игнатьевич, уставившись на учителей круглыми глазами, точно у филина. И непонятно было — не то он смеется, не то серьезен.
Дмитрия покоробило, но он промолчал.
В этот же день Татьянин выбрал с Зайцевым пьесу и оповестил членов драмкружка о предстоящей репетиции.
На другой день в коридоре Дмитрия остановил ученик шестой группы «Б», Кондаков. Он запыхавшись, негодуя, забросал словами учителя.
— Дмитрий Васильевич!.. Нас не хотят… На сцену берут только из группы «А». Раз те ребята развитее, так наши и не годятся? Мы тоже хотим работать в драмкружке, Дмитрий Васильевич.
— Объясни потолковее, передохни, — остановил Кондакова Дмитрий.
— Мы, Дмитрий Васильевич, хотим также подготовить к десятой годовщине пьесу.
— Кто мы?
— Наша группа, седьмая «Б», ну и пятая.
— Так в чем же дело? Разве в драмкружок не принимают всех, кто может играть на сцене? — спросил Дмитрий.
Кондаков безнадежно махнул рукой.
— Нет, не принимают. Я второй год состою. Ни одной роли не дали. Как начну, смеются. Выговор у меня плохой. Вот только заставляют декорации таскать.
— Так что же ты от меня хочешь?
— Давайте поставим с вами, Дмитрий Васильевич, — возбужденно предложил Кондаков, горя нетерпением побывать на сцене.
— А верно, — подумал Дмитрий. — Ведь безобразие…
— Ладно, я поговорю с заведующим, — согласился Дмитрий.
Когда же он сообщил Хрисанфу Игнатьевичу о желании поставить еще пьесу, заведующий с удивлением посмотрел на Дмитрия.
— Разве программа мала будет? Евгений Иванович готовит пьесу. Викентий Фомич несколько стихотворений, а Герман Тарасович номера пения. Что еще надо?
— Группа учащихся, еще никогда не игравших на сцене, хочет испытать свои силы, — ответил Дмитрий.
— Кто? — резко спросил Парыгин.
— Из шестой «Б», Кондаков.
— Отстаньте вы со своим Кондаковым. Ему надо еще учиться, а не валять на сцене дурака. Какой он артист, — ходить не умеет. Что вы, Дмитрий Васильевич. Хотите испортить вечер, выступив с неподготовленными учащимися. У нас драмкружок, под руководством Евгения Ивановича, работает прекрасно. Будут гости, родители. Я не хочу быть посмешищем. У нас в школе каждый революционный праздник проходит торжественно, красиво, благополучно… — зло говорил Хрисанф Игнатьевич, наседая на Дмитрия.
— Что бы вы ни говорили, а я буду готовить с ребятами пьесу, — сдерживаясь от охватившей злобы к Парыгину, ответил Дмитрий.
— Это анархия! Не паз-волю!.. Вы еще, молоды. Вы недостаточно знаете школу. Маленький неверный шаг в руководстве приносит часто пагубные плоды. Сегодня один захотел, завтра другой. И пойдет.
— Единой семьи у вас нет — оборвал эту тираду Дмитрий.
Угрожающие глаза вздулись, застыли жилы на лбу и шее Хрисанфа Игнатьевича, лицо побагровело, и Дмитрий с каким-то радостным возбуждением подумал: «Вот он меня сейчас ударит». Дмитрий едва удерживался, чтобы не схватить эту белую, толстую шею, с рыжими волосами на загривке. Но Хрисанф Игнатьевич повернулся на каблуках и прорычав: — не позволю, — вышел.