Дмитрий вздохнул. Хорошо, теперь выяснилось по крайней мере положение. Они враги.
Дмитрий был один в учительской. Занятия уже кончились и школа была тиха и пустынна. Он оделся и вышел на улицу.
Серафима разразилась упреками, когда Дмитрий рассказал ей о столкновении с Парыгиным.
— Не прошло месяца как ты здесь и уже — скандал. Пойми мы бедны. Нужно накапливать, нужно жить в согласии со всеми, а не задирать нос. Мы-ста, мол крестьяне, а вы старики никуда не годитесь. Маленький ты что ли, — не понимаешь, что твой задор смешон. Много ли ты еще работал?
Дмитрий с удивлением смотрел на Серафиму. Откуда такой пыл и что ей нужно, кто она такая? — спрашивал он себя. И он не мог ответить. Дмитрий видел ее и знал ее с полгода.
— Я тебе объяснил положение в школе. Как бы ты поступила? — спросил Дмитрий.
— Я не стала бы болтать о том, что была на фронте, защищала революцию и кончила новый вуз. Не надо рыпаться. Каждое дело идет своим путем и сразу его не своротишь. Нечего, Дмитрий, бузу затевать. Нам с тобой надо наконец начать жить. Болтаться по свету я не намерена.
— Но ведь так работать нельзя. Школа загнивает с Парыгиным, — резко ответил Дмитрий. — По твоему молчать и хихикать вместе со всеми.
Серафима уклонилась от дальнейшего разговора.
— Знаешь, я ходила в нарсуд. Меня через два-три дня обещали принять на работу.
Она подошла к нему и обняла.
— Довольно… Ну обдумаешь и что-нибудь предпримешь. Нельзя же сразу.
С выбором пьесы вышла заминка. В школьной библиотеке были все пьесы или уже игранные раньше, или старые, негодные. Дмитрий не знал к тому же, какие пьесы более подходят для ребят. Викентий Фомич, работавший по литературе, пустился в такие длинные и путанные объяснения об историческом и психологическом развитии русской литературы, что Дмитрий пришел в ужас, как преподает этот педагог, и какие знания от его бесед выносят ученики. Говорил Викентий Фомич, извиваясь, выделывая руками замысловатые круги и кривые. Любимыми и частыми словами его были: знаете ли, видите ли, понимаете ли, так и лились весенним дождичком эти словечки. После беседы с Зайцевым Дмитрий вынес убеждение, что если Бирюков, да и он сам слабы в педагогике, то все же могут стариков кое-чему научить. Как-то он сказал об этом Ивану Степановичу. Но парень только чертыхался и, наконец, в упор отрезал Дмитрию:
— А почем я знаю, кто ты такой? Тоже может быть будешь вертеть хвостом, как и все, перед Парыгиным.
— Будет, дурной, — не обидевшись на грубые слова Бирюкова, ответил Дмитрий. — Я чай деревенский парень, — добавил он смеясь.
— Знаю деревню — проворчал Бирюков.
— Я хочу предложить организовать методический кружок, в котором и будем совместно учиться работать. Довольно выслушивать наскоки Парыгина — сказал на это Дмитрий.
«Я после завода только два года учился в совпартшколе. Много не знаю. Но в пределах школы я работать могу» — заговорил про себя Бирюков. Повидимому, он много думал за эти дни.
— Давай, создадим инициативную группу? — предложил Дмитрий.
— Что ж, ладно. Может что и выйдет — согласился тот.
Когда Дмитрий сказал в учительской о необходимости создания методического кружка, учителя по разному откликнулись на это. Иннокентий Фомич высказал недоумение по поводу расхождения методики естествоведения и русского языка и отказался за неимением времени.
— У меня тридцать часов в неделю, — отдохнуть некогда будет — закончил он.
Татьянин хихикнул. Ермолаев басовито пропел:
— Химия, химия, сугубая химия. — И добавил: — винегрет получится.
Синицын нервно вскочил со стула, глянул на учителей загнанными усталыми глазами и, как бы защищаясь, выкрикнул:
— Надо изучить современного ребенка. Нельзя подходить к новому школьнику со старыми приемами. Хрисанф Игнатьевич, — обратился он к заведующему, — вы извините меня, но ваш метод работы запугивает ученика, убивает инициативу. Мы должны изучить ребенка с тем, чтобы дать ему полнейшую возможность сделаться работником труда и науки, — выпалил скороговоркой Василий Алексеевич и сел на место подавленный, вялый, разбитый.
Хрисанф Игнатьевич распушился. Он глубоко со свистом втянул в себя воздух и полупрезрительно, с чувством собственного достоинства ответил Синицыну, обращаясь в его лице ко всем учителям:
— Я никогда не был против нововведений. Было бы это всем известно. Жизнь школы идет нормально. Ломать ее я не позволю. Никто не виноват, что, так называемые, новые учителя приходят работать в школу недоучками. Изучайте, применяйте любые методы, но только пожалуйста не кричите, не комкайте жизнь школы и не мешайте нам работать. А то у вас получается много крику, а дела мало. Самый большой процент неуспеваемости именно у Василия Алексеевича по географии, — закончил Хрисанф Игнатьевич.