Но тут я переворачиваю одну туфельку и вижу ценник. О. Ого, ничего себе. Нейт такого не одобрит.
Дофаминовый всплеск исчезает. Как бы сильно я их ни хотела, эти туфли никогда не будут моими. Даже если бы мне не пришлось смотреть в глаза мужу, когда придет счет по карте, я бы никогда не смогла оправдать трату такой суммы на пару обуви. Я смотрю вниз на свои ноги, и волна грусти накрывает меня. Я хочу эти туфли.
Так сильно.
Я бросаю взгляд на продавщицу, все еще сидящую за кассой. Какая–то пожилая женщина покупает туфли, так что ее внимание занято. Женщина роется в своей сумке в поисках кошелька. Она, наверное, будет расплачиваться чеком или чем–то подобным. Они закончат еще не скоро.
А моя огромная сумка зияет пустотой.
Прежде чем успеваю себя остановить, засовываю пару лодочек Christian Louboutin в свою небесно–голубую сумку. Они входят идеально, будто им там самое место. Когда я застегиваю молнию, даже не скажешь, что они внутри. А на большинстве обуви нет ничего, что бы запищало, когда выносишь из магазина. У них нет защитных магнитов.
Я пытаюсь встать, но ноги подкашиваются, и я падаю обратно. Я правда это сделаю? Правда украду эти туфли? Я никогда раньше так не делала.
Ну, во всяком случае, недавно.
Меня не поймают. Продавщица почти не смотрела на меня, пока я была здесь, и теперь, когда пожилая женщина расплатилась за туфли, она снова уткнулась в телефон. Я могу просто выйти отсюда, и она никогда не узнает. Я не заметила никаких камер.
Я правда это сделаю?
Наверное, да.
В этот раз я встаю более уверенно, ноги дрожат, но все же держат меня прямо. Дрожащей рукой я заправляю прядь своих безжизненных, мышино–каштановых волос за ухо. Пожилая женщина шаркает к выходу, сжимая в узловатой правой руке пластиковый пакет со своей коробкой из–под обуви. Я следую за ней, тоже направляясь к выходу. Когда я оглядываюсь назад, продавщица снова смотрит в свой телефон. Она не заметит, что я ухожу с этими туфлями. Мне это сойдет с рук, и Нейт не сможет пожаловаться на счет по кредитке.
И как раз когда я уже поздравляю себя, по магазину разносится сигнал тревоги.
Глава 8.
Адди
Я иду домой сразу после школы, потому что мама так велела.
Я еду на школьном автобусе, потому что у меня нет велика, а идти пешком слишком далеко, особенно с тяжелым рюкзаком. Большинство детей в автобусе – младшеклассники, потому что многие ученики выпускных и предвыпускных классов ездят в школу сами. Мне исполнилось шестнадцать летом, и я получила ученические права, но мама единолично решила, что я еще не готова к урокам вождения, сколько бы я ни просила. Правда, мне удалось уговорить ее пару раз покататься со мной на парковке. Лучше, чем ничего.
У Хадсона теперь есть машина. Ему исполнилось шестнадцать почти десять месяцев назад, еще когда мы общались. Ему не терпелось получить ученические права и сдать экзамен по вождению, чтобы получить ограниченные права. Как обычно, он включил меня в свои планы. «Я буду заезжать за тобой каждое утро и подвозить в школу, Адди».
Машина, которую он купил, выглядит так, будто он собрал ее по частям на свалке, и я уверена, что он заплатил за нее сам из денег, заработанных летом или после школы. Но его новую девушку Кензи, кажется, ничуть не смущает в нее залезать.
Когда я подхожу к входной двери, мама распахивает ее, прежде чем я успеваю достать ключ из рюкзака. Она явно следила за дорогой перед домом, дожидаясь моего возвращения. На ней серые штаны для йоги, а седеющие волосы наполовину выбились из хвоста.
– Как прошёл день в школе? – спрашивает она, прежде чем я успеваю даже войти.
– Отлично, – говорю я. – Лучший школьный день в истории.
– Не умничай.
Я бросаю рюкзак на пол у входной двери, хотя надо бы отнести его в комнату, раз уж нужно делать домашнее задание. И мистер Беннетт, и миссис Беннетт умудрились задать домашку на сегодня. Но по крайней мере, задание по английскому я жду с нетерпением. Он хочет, чтобы мы написали о своем лете, но в стихотворной форме.