Что ж, по крайней мере, теперь я знаю, над чем она смеется. Я смотрю вниз на свои ноги, торчащие из–под полотенца, и, надо признать, они довольно волосатые. Как только наступил сентябрь, температура в западном Массачусетсе резко упала, и так как у меня не было возможности носить шорты (сегодня на физру я надела леггинсы), я не заморачивалась с бритьем. Могу вообще не бриться всю зиму. С какой стати? У меня все равно нет парня, который будет смотреть на мои ноги.
Но, видимо, Кензи считает иначе.
Я пытаюсь игнорировать ее, топая в сторону душа. Как обычно, я едва успеваю намокнуть, как выпрыгиваю обратно и снова заворачиваюсь в полотенце вместе с моими волосатыми ногами. Единственное, что поддерживает меня в эти дни – это урок английского с мистером Беннеттом. И то, что это последний урок дня, заставляет меня ждать его с еще большим нетерпением.
Кажется, я тоже нравлюсь мистеру Беннетту. На тригонометрии миссис Беннетт вечно разочарована во мне (что справедливо, потому что я многое не понимаю из того, что происходит на уроке), но мистер Беннетт на все мои ответы реагирует восторженными кивками. Даже мистер Таттл не был таким воодушевляющим.
И вообще, это совершенно другая ситуация. Я больше не буду думать о мистере Таттле.
Когда я прихожу на английский, мистер Беннетт сидит за своим столом, как всегда. На нем светло–голубая рубашка в паре с темно–синим галстуком. Не все мои учителя носят галстуки, но мне нравится, что мистер Беннетт носит. Ему идет. Когда ученики начинают заходить в класс, он поднимает глаза и одаривает нас улыбкой. Он из тех учителей, которым искренне нравится то, что они делают. Иногда мои учителя ведут себя так, будто предпочли бы быть где угодно, только не в школе.
Не то чтобы я не понимала это чувство. Но осознание того, что он хочет быть здесь, заставляет и меня хотеть быть здесь.
Когда все рассаживаются, мистер Беннетт обходит стол и садится на него, как всегда. И кладет руки на колени, как всегда. У него крупные костяшки. Я заметила это.
– Я проверил стихи, которые вы написали, – говорит он нам. – Я верну их после урока, но хочу сказать, что в целом это была хорошая работа. И хочу еще раз подчеркнуть, что стихи не обязательно должны рифмоваться. Но... – Его взгляд останавливается на Остине Варгасе в третьем ряду. – К сведению, «рвота» не рифмуется с «пердежом», хорошо?
Проносится смешок. Я не удивлена, что Остин сочинил стихотворение с туалетным юмором. Честно говоря, я бы ожидала такого от многих моих одноклассников. Меня раздражает, что есть люди, которые не относятся к этому предмету серьезно. Я не собираюсь быть одной из них.
В конце урока мистер Беннетт проходит между рядами и раздает наши стихи с комментариями сверху. У меня в животе порхают бабочки в ожидании того, что он подумал о том, что я написала. Это было очень личное стихотворение, и я потратила на него часы, хотя оно всего на одну страницу. Я надеюсь, он увидит, сколько усилий я в него вложила.
Только когда мистер Беннетт доходит до моей парты, он берет лист, на котором я написала стихотворение, кладет его передо мной лицевой стороной вниз и стучит по нему указательным пальцем.
Я смотрю на страницу в замешательстве. Он раздавал все стихи лицевой стороной вверх, и только мое положил вниз. Это ошибка?
Медленно я беру бумагу и переворачиваю. Сразу узнаю его почерк наверху страницы, где красными чернилами написано: «Задержись после урока».
Это нехорошо.
Зачем ему видеть меня после урока? Он думает, что я списала стихотворение? Я не списывала. Я бы никогда. Я извлекла его из самой глубины души.
Но по какой–то причине мое стихотворение его встревожило. Он хочет поговорить со мной «после урока». И я не уверена, что хочу слушать то, что он скажет.
Глава 11.
Ева
Я в продуктовом магазине после школы, тыкаю авокадо в отделе овощей и фруктов, когда замечаю его.
Арта Таттла.
На нем водолазка, что кажется мне странно неформальным. Нейт всегда носит в школу рубашку и галстук, и, хотя Арт не был так формален, он всегда надевал хорошую рубашку. Водолазка кажется неуместной. К тому же она слегка тесновата для его живота, как у Санта–Клауса. И что еще страннее, на нем открытые сандалии, которые он, конечно же, носит с белыми спортивными носками. В правой руке он сжимает пластиковый пакет с апельсинами, что тоже кажется мне странным, потому что я не знаю, видела ли я его вообще когда–нибудь едящим апельсин за все время, что знаю его. А мы вместе съели много–много обедов и даже несколько ужинов.