– Что это? – выпаливает Кензи. Она трясет листок так сильно, что он мнется.
– Ничего. – Я выхватываю стихотворение из ее рук, пока она не наделала серьезного урона. – Просто стихотворение.
– Кто его написал?
Я бы с удовольствием сказала ей, что автор этого стихотворения – Натаниэль Беннетт, и что он написал его для меня, потому что я первый человек, вдохновивший его за много лет. Но, конечно, я не могу ей этого сказать. Поэтому я просто говорю:
– Не знаю. Я переписала его из книги.
Она прищуривается, глядя на меня.
– Тебе стоит убрать это безобразие. И, как я уже сказала, в следующий раз будь осторожнее.
Когда Кензи и ее подружки уходят, смеясь друг с другом, я смотрю на листок из тетради в своей руке. Я морщусь, заметив пятно от чили в углу страницы. Меня бы убило, если бы она как–то повредила это стихотворение. Я читаю его по крайней мере четыре или пять раз в день, хотя уже выучила наизусть.
Жизнь почти прошла мимо меня,
Пока она,
Юная и живая,
С гладкими руками
И розовыми щеками,
Не показала мне меня самого,
Не перехватила мое дыхание
Вишнево–красными губами,
Не дала мне жизнь снова.
Я представляю, как он писал эти слова на странице и думал обо мне. Я смотрю на него так часто, что бумага порвалась и теперь на ней пятно от чили, но если я сделаю ксерокопию, это будет уже не то. Это будет не та бумага, на которой он писал сам, думая обо мне.
После того как я использую миллиард бумажных полотенец, чтобы убрать беспорядок на полу, я снова встаю в очередь за второй попыткой пообедать. У меня нет времени на еще одну тарелку чили, но я могу взять сэндвич и съесть его в коридоре по пути на математику. Я почти не съела ничего из предыдущей порции чили, прежде чем Кензи ее опрокинула, и я пропустила завтрак этим утром. Так что мне нужно что–то съесть.
По крайней мере, очередь рассосалась, потому что до конца ланча осталось меньше десяти минут. Я хватаю один из упакованных сэндвичей с индейкой, которые я не особо люблю, но выбор у меня сейчас ограничен. Я несу его на кассу, и работница столовой говорит мне, что он стоит два доллара.
Я лезу в карман джинсов и достаю кошелек. У меня ровно один доллар.
– У меня только доллар, – говорю я работнице столовой.
Она выглядит совершенно безучастной.
– Прости, сэндвич стоит два доллара.
– Можно я заплачу завтра?
– Боюсь, что нет.
Отлично. Я съела ровно две ложки чили за весь день, и теперь мне нужно идти пытаться учить математику. Но хуже всего то, что я не увижу Натаниэля позже. Я могла бы вынести что угодно, если бы знала, что меня ждет встреча с ним. Он выглядел таким же несчастным, как и я, когда сказал, что ему нужно прийти домой пораньше, чтобы помочь жене с ужином. Видимо, к ним придут какие–то друзья, хотя он добавил: «На самом деле это ее друзья».
Я с тоской смотрю на сэндвич с индейкой, и глаза наполняются слезами. Не могу поверить, что собираюсь плакать из–за сэндвича с индейкой. Чувствую себя немного нелепо. Но я действительно, действительно голодна.
– Вот доллар, Вера.
Рука с долларовой купюрой протягивается мимо меня. Я поднимаю глаза, и вижу Хадсона, его бело–русые волосы такие же растрепанные, как всегда. У меня отвисает челюсть.
– О, – говорю я. – Эм, тебе не обязательно...
– Да, обязательно, – говорит он таким тоном, что я понимаю – спорить бесполезно. – Ты должна поесть.
Вера принимает его доллар, и теперь сэндвич мой, свежий и новый.
– Я тебе верну, – обещаю я ему.
– Это же доллар.
Только доллар – это не просто доллар для него, наверное, даже сейчас. Семья Хадсона всегда экономила. Если он хотел карманных денег, ему приходилось зарабатывать их на подработках. Даже в начальной школе Хадсон всегда разгребал снег, сгребал листья и косил газоны для всех в своем квартале.
Но спорить с ним бесполезно.
– Спасибо, – говорю я. Хотя не могу удержаться от добавления: – Ты лучше не рассказывай Кензи об этом.
Он не отвечает. Вместо этого он говорит:
– Ты в порядке, Адди?
– У меня все хорошо, – говорю я, и это ближе к правде, чем когда–либо раньше. Хадсон был моим лучшим другом, и мне не терпится рассказать ему, что я влюблена впервые в жизни, но я не могу. Я никому не могу рассказать этот секрет. – А ты как?