Такое устройство мне бы не пригодилось, поскольку люди, пытавшиеся меня убить, были теми, кто меня похоронил и бросил в глуши в надежде, что меня никогда не найдут. Обнаружить себя погребенной под землей было одним из худших переживаний в моей жизни.
Но это не сравнится с тем, что вот–вот случится с моим мужем.
Двумя ночами ранее…
Где я?
Везде темно. Последнее, что я помню – пальцы Нейта, сомкнувшиеся вокруг моей шеи. Сначала он душил меня, а потом я потеряла сознание.
Я едва могу пошевелиться. Мое тело будто во что–то завернуто – в простыню или одеяло – что удерживает меня. А поверх этого еще один слой чего–то. Что–то холодное и тяжелое.
А потом я слышу звук лопаты, вгрызающейся в землю.
Голова пульсирует, и когда я пытаюсь сглотнуть, кажется, будто в горле ножи. Я лежу на чем–то холодном, неровном и очень неудобном. Из–за этого трудно сосредоточиться на происходящем вокруг. Лопата снова скребет по земле, и на этот раз что–то ударяет меня по ноге. Я закрываю глаза в этой темноте, пытаясь привести мысли в порядок.
Я думаю...
О Боже, они пытаются меня похоронить.
Если это правда, то я не знаю, что делать дальше. Я могла бы закричать или попытаться освободиться от простыни, в которую я завернута, но, учитывая, что мой муж уже пытался задушить меня однажды, а Адди ударила меня сковородой, я не хочу давать им третью попытку. Сомневаюсь, что переживу третью.
Но я не могу позволить им похоронить меня заживо.
Пока я взвешиваю варианты, голос молодой женщины надо мной зовет:
– Натаниэль?
Следует долгая тишина, в которой нет ни копания, ни падающей на меня земли. Она снова зовет его по имени, но я не слышу голоса мужа.
Слышен шелест и тень чего–то более темного надо мной. Кажется, оно вот–вот упадет на меня, и я готовлюсь к тяжелому удару. Но вместо этого ощущение легкое. Листья?
Тот слабый лунный свет, что я могла видеть, исчезает, когда на меня накидывают еще листьев. Но я остаюсь неподвижной. Я не двигаюсь. Я не кричу.
– Натаниэль! – зовет она в последний раз. Ее голос звучит дальше. Так же, как и ее шаги.
Я делаю неглубокий вдох, просто чтобы убедиться, что еще могу. Хотя меня закопали в землю, я не в гробу на шести футах под землей. Я завернута в какую–то простыню, и, кажется, сверху только тонкий слой земли, а затем, возможно, листья. Простыня не дает мне вдохнуть землю. Я здесь не задохнусь.
Единственное, что меня убьет – если они узнают, что я еще жива.
Поэтому, как бы больно ни было, я жду. Дрожа в земле, с кучей мокрых листьев вместо одеяла. Я жду, пока звук шагов полностью не исчезнет, а затем жду еще час после этого. Думаю, что час. Трудно понять, который час, когда ты похоронена в собственной могиле.
Когда проходит достаточно времени, я решаю попытаться выбраться.
Это невероятно сложно. Несмотря на то, что я не закопана под шестью футами земли, тонкий слой земли и листья имеют некоторый вес, и вдобавок я завернута в простыню, как мумия – все это значит, что я полностью придавлена. Вдобавок у меня пульсирует голова. Можно с уверенностью сказать, что болит каждая часть тела.
Мои первые попытки не очень успешны. Я пытаюсь сесть, освободиться от простыни, но это только расстраивает меня. А потом я начинаю паниковать. Что, если я не смогу выбраться?
Я начинаю задыхаться. Здесь не так много свежего воздуха, и я не могу сделать глубокий вдох, как хочется. Кончики пальцев начинают покалывать. Я в ловушке. Я никогда отсюда не выберусь. Что, если я действительно умру здесь?
Нет. Нет. Это невозможно. Мои руки не связаны. Я могу освободиться. Я освобожусь.
В конце концов, это единственный способ убедиться, что мой муж заплатит за то, что пытался со мной сделать.
Во второй раз у меня получается лучше. Я нахожу угол простыни и начинаю освобождаться. Когда мои руки впервые чувствуют землю, я понимаю, что освободилась. Но нужно быть осторожной. Я не хочу вдохнуть полные легкие земли и задохнуться.
Мне требуется еще почти час, но в конце концов я выползаю из собственной могилы.