– Я с ним разговариваю.
– И как? Он тебе отвечает? – скептически поинтересовался Нечай.
– Не знаю. Мне кажется, да. Только он ничего не говорит, но я почему-то знаю, что он думает, – Дарена на миг вскинула глаза, оглядела Нечая с головы до ног и вскрикнула, – ой, у тебя кровь! Кровь на руке!
– Да ну? – усмехнулся Нечай, поднял с земли пригоршню снега и вытер руки – собачьи укусы были неглубокими, только пальцы посинели и распухли.
– Это же надо перевязать!
– Не надо, – тут же грубо ответил он – Дарена снова потупилась и замолчала. Он боялся ее прикосновения – слишком хорошо помнил полночь в бане и ее белое тело, закутанное в полупрозрачный плащ волос. Вот и теперь, стоило только подумать, что она до него дотронется, как горячая волна пробежала по телу, и сердце бухнуло в уши тяжелым ударом.
Дарена опустила голову так низко, что Нечай решил, будто она снова расплачется, не выдержал и мирно пробормотал:
– Да ладно… Чего ты дуешься?
– Я? Нет, я не дуюсь, – быстро ответила она, – а меня сегодня отец Афанасий спрашивал про идола…
– Неужели? Вот зараза…
– Ага… и про тебя еще… – вздохнула Дарена.
– И что же он спрашивал?
– Он спрашивал, знаю ли я, где идол стоит, а я ему ответила, что не знаю. И сказала еще, что если бы и знала, ни за что бы не сказала.
Нечай только кивнул головой.
– А про тебя он спрашивал, знаю ли я, что ты с Фимкой… это… ну…
– Да? А на это ты что ответила? – хмыкнул Нечай.
– Сказала, что ничего про Фимку не знаю, – она покраснела.
– Ладно… Пойдем, провожу тебя домой. Стемнеет скоро…
– Погоди еще немного, пожалуйста. Мне сегодня кажется, что он хочет сказать что-то важное, а я его не слышу. Если нас будет двое, мы услышим. Жаль, с тобой нет этой девочки, Груши… Втроем было бы еще легче… Мне этого не объяснить… Вот смотри, – Дарена сняла рукавички, запрокинула лицо и подняла руки, будто держала над головой большой, тяжелый шар; широкие рукава шубки упали ей на голые локти: под лилейной, прозрачной кожей были видны голубые веточки вен. Какие тонкие руки… Кажется, только тронь – и переломятся, сомнутся. Нежные, мягкие. И ладони – чуть розоватые.
Нечай тряхнул головой.
Он прослушал тогда, о чем она говорила, а теперь, лежа под теплым тулупом, неожиданно вспомнил. Она говорила о силе древнего бога, которая крепнет от их присутствия. О том, что своими мыслями они подпитывают его. Что они нужны древнему богу ничуть не меньше, чем он нужен им. Другими словами, конечно, но суть была приблизительно такой. А Нечай, как дурак, пялился на нее, и думал совсем не об этом.
До завтрака он сидел за столом, записывая сказки, а, наевшись сладкой пшеничной каши, оделся и позвал Грушу с собой. Воевать с Тучей Ярославичем и его дворовыми ему больше не хотелось, да и играть с огнем не следовало: кто его знает, боярина, вчера он рассердился, сегодня остыл, завтра опять разозлится… Может, есть и другие пути? Почему бы не поискать?
Пока Груша одевалась, Нечай вышел на улицу и кликнул Стеньку, коловшего дрова в своем дворе.
– Слышь… – Нечай замялся, – не можешь сбегать в одно место…
– Да куда угодно! – Стенька вытер пот со лба и воткнул топор в колобаху, – да ты заходи, дядь Нечай. Отец обрадуется.
– Не, я тут подожду.
– Куда сбегать-то надо? – Стенька вышел за калитку.
– Только не говори никому, ладно? То есть, вообще никому…
Стенька обижено скривился.
– Позови Дарену, а? Только никому, кроме нее, не говори, что это я ее звал. Скажи, пусть идет туда, где мы вчера виделись.
Стенька хитро прищурился и понимающе кивнул.
– Да нет, тут совсем другое… – начал неуклюже оправдываться Нечай, – ты не подумай…
– Да ничего я такого и не думаю! Я быстро! – Стенька ухмыльнулся и бегом помчался по улице в сторону рынка, изредка оборачиваясь и продолжая загадочно улыбаться.
Нечай не сомневался, что Стенька никому об этом не расскажет – не такой он парень, но все равно было как-то неловко. Вскоре на улицу вышла Груша, и Нечай поиграл с ней в снежки, пока Стенька не вернулся.
– Ну что? – спросил Нечай, – придет?
– Прибежит! – фыркнул парень, – Уже бежит! Небось, быстрей меня!
– Чтоб ты понимал… – проворчал Нечай, – хочешь, пошли с нами. И Груша идет.
Он и сам не понял, зачем это сделал – втягивать детей в сомнительное приключение не стоило. Тем более, Афонька про идола уже пронюхал. Но Стенька тут же ухватился за приглашение – он не сомневался, что Нечай предложит что-нибудь чрезвычайно интересное.
Солнце недавно поднялось из-за леса, его лучи пробегали по снегу вскользь, едва касаясь, и снег сверкал самоцветными огоньками и слепил глаза. Удивительная тишина приглушала шум Рядка, и Нечаю казалось, будто в воздухе что-то тонко и гулко позвякивает, словно тихий колокольчик.
Дарену они увидели сразу, как только вышли в поле – она вовсе не бежала, а наоборот, с трудом прокладывала себе путь по нетронутому снегу: не решилась пройти по улице, где жил Нечай, хотя оттуда через поле к лесу вела тропинка. Груша приветливо замахала Дарене руками, и даже подпрыгнула – узнала. Дарена тоже махнула рукой, подбирая подол сарафана, торчащего из-под шубки.
– Вот егоза, – улыбнулся Стенька и потрепал Грушу по голове, – а я думал, она всегда тихая…
Груша подняла на него смеющиеся глаза – улыбалась она широко, показывая махонький белый зубик на месте еще недавно пустой лунки. А потом рванулась вперед и побежала по тропинке, размахивая руками, развернулась и понеслась обратно. Нечай поймал ее, подбросил вверх и покружил, глядя на ее сияющее лицо, так похожее на мамино. Стенька почему-то рассмеялся, а потом предложил:
– Хочешь, я тебя покатаю?
Груша довольно кивнула, и тот легко поднял ее на закорки, а потом помчался по тропинке, смеясь и крича:
– И-го-го! Я быстрый конь! Вперед!
Нечаю тоже захотелось засмеяться. Просто так: от хорошего настроения, от солнца, оттого что Стенька – взрослый и солидный – превратился вдруг в совершенного ребенка. Когда Нечай был маленьким, то любил зиму… А еще, в детстве ему никогда не бывало холодно.