Никто не приносит Нечаю воды, колодников проводят мимо, и они смотрят на него, кто с усмешкой, кто с сочувствием.
Несмотря на яркое солнце, день стоит холодный, ветреный. Рыжий просыпается ближе к полудню – ему здесь позволено все, и даже немного больше. И, не успев умыться, бежит к Нечаю – как ребенок к любимой игрушке, брошенной до утра по настоянию няньки. Но вовремя спохватывается, замедляет шаг и заглядывает в трапезную. Завтракает рыжий недолго, выходит оттуда через минуту, с набитым ртом, куском рыбного пирога и кружкой кваса в руках.
Нечай смотрит на его жующую веснушчатую рожу, и она расплывается перед глазами. Рыжий что-то говорит, отхлебывая квас, а Нечай его не слышит. Ноги становятся мягкими, будто из них вынули кости, и кандалы впиваются в запястья грубыми, сильными челюстями. Рогатка колет шею, но тяжелая голова свешивается на грудь: Нечаю кажется, что его сейчас вырвет, и спазм из желудка бежит к горлу. Веснушчатое лицо превращается в рыжее пятно, которое со всех сторон окружает темнота, и темнота эта все гуще, все черней, все непроглядней…
Нечай открыл глаза. На самом деле хотелось пить. Интересно, долго он проспал?
Внизу, на столе горела свеча, и слышались тихие голоса.
– Давай не будем его будить, – говорил Мишата, – сами пойдем. Полночь скоро.
– А он не обидится? – спросил кузнец.
– Не знаю, – Мишата пожал плечами, – я сейчас вообще ничего про него не знаю, и не понимаю. А если и обидится – что с того? Поздно будет, мы уже уйдем.
– Тогда пошли… – кузнец сказал это не очень уверено.
– Только тише. Вдруг проснется?
Мишата и кузнец поднялись и начали одеваться. Куда это они?
– Ты топор взял? – спросил кузнец.
– Конечно. И нож. А ты?
– У меня тоже топор и нож. Хотел молот взять, но им тяжело, неудобно. Зато один раз вдаришь – кого хочешь свалит с катушек.
– Топор лучше. Не знаю, как тебе, а мне сподручней. Я думаю, вдвоем оборотня топорами забить можно.
Нечай приподнялся на локте:
– Вы куда это собрались?
Мишата присел от неожиданности, словно застуканный при краже варенья пацан, но быстро взял себя в руки.
– Да так, засиделись, вот, проводить Назара хотел…
Нечай спрыгнул в печки.
– А ну-ка раздевайся. Ты с ума сошел? Какой оборотень? Какие топоры? Трое егерей были с ружьями, шестеро конных! Ты соображаешь? Только крикнуть успели! Ты их не слышал, а я слышал! Быстро раздевайся, я сказал!
– Нечай, ты чего? – Мишата растерялся и отошел на шаг.
– Я тебя сильней, братишка, щас уложу на лавку и свяжу веревками! Ты не слышал, как они егеря жрали, а я слышал! Хочешь, чтоб тебя сожрали? – шипел Нечай ему в лицо, – Настрогал детей мал-мала меньше, теперь корми! Я бочки делать не умею и твоих детей кормить не буду! Как маленькие, честное слово! Гришка с Митяем просились, и вы туда же?
– Я ж говорил – обидится… – проворчал кузнец.
– И ты тоже помалкивай! На Стеньку младших бросишь? Два балбеса!
Нечай забрал у Мишаты топор. Он еще не решил, пойдет в лес или нет, а эти двое не дали ему как следует подумать.
– А ты? Тебя, значит, не сожрут? – брат попытался взять топор обратно.
– Они меня не едят. Мосластый больно, – хмыкнул Нечай, – и детей я не плодил.
В эту ночь мороз был гораздо сильней обычного, Нечай пожалел, что не надел шапки – он не успел дойти до леса, как ему продуло уши. Мороз и ветер. И ночь стояла совершенно безлунная, темная, хоть глаз коли. Он еще в поле успел дважды сбиться с тропинки, и с трудом нашел вход в лес. Понесла его нелегкая… Кого он там найдет? Кого поймает? Если бы Мишата с кузнецом не собирались искать оборотня вместо него, он бы ни за что с печки не слез. А тут стало прямо неловко…
Нечай прошел по лесу сотню шагов – там было еще темней, чем в поле – и понял, что сбился с тропы. Он покружился в ее поисках, натыкаясь на деревья, пролезая сквозь кусты, пока не догадался, что теперь не только потерял тропу, но и понятия не имеет, в какой стороне остался Рядок, а в какой – усадьба Тучи Ярославича. Он пошел наобум, убеждая себя в том, что беспокоиться не о чем, не настолько велик этот лес, чтоб в нем всерьез заблудиться.
Чтоб идти вперед, Нечай выставлял вперед руку, настолько непроглядной была темнота, и все равно время от времени натыкался на деревья. Каждый раз, когда его пальцы нащупывали холодный, шершавый ствол, он вздрагивал и отдергивал руку, ему казалось, что кто-то сейчас схватит ее и потащит его за собой, во мрак. Ничего похожего на тропу под ногами не появлялось – ноги то проваливались в ложбины, заполненные сухими, смерзшимися листьями, то спотыкались о разлапистые корни дубов. Кривые, низкие ветви кололи глаза и больно задевали замерзшие уши, и Нечай прикрыл лицо рукой с топором. С каждым шагом в нем все сильней росла тревога, если не сказать – паника. И за деревьями уже слышались шепоты, и над головой мерещились тихие взмахи огромных крыльев, и под ноги наползал невидимый в темноте туман…
Какое там кого-то ловить или выслеживать! Выйти бы отсюда, и побыстрей!
Нечай шел наобум не меньше четверти часа, приседая от каждого шороха и шарахаясь в стороны от чудившихся – а может и не чудившихся? – движений, от завываний ветра в узких дуплах дубов, от недужного скрипа толстых сучьев. Черт понес его ночью в лес! Ничего он тут не найдет, а если найдет – ему же хуже.
Впереди мелькнуло светлое пятно, мелькнуло и исчезло. Или это снова ему померещилось? Когда он шел к Туче Ярославичу, ему тоже чудилась человеческая фигурка в белой рубахе… А главное, каждый раз, когда ему удавалось выбраться из леса невредимым, рядом всегда оказывалась Груша. Случайно? Вот кого надо было брать с собой. Не Митяя и Гришку, не Стеньку с Федькой-псом, а Грушу! Только Нечай ни за что бы на это не пошел. Совпадение, не совпадение, а рисковать жизнью девочки он бы не посмел.