Он осторожно прошел мимо, боясь ее потревожить, и только потом подумал, что она спит на холодном камне, босая, в одной рубахе. Но тут ступени вывели его на последнюю площадку, и сразу за поворотом свет ударил ему в глаза: после сумрака лестницы даже тусклый свет из узких бойниц показался ему ослепительным.
Это была половина башни – широкое полукруглое помещение с тремя бойницами в человеческий рост. Над головой серые стропила держали ветхую тесовую крышу, кирпичные стены кое-где осыпались и почернели от сырости.
Они спали… Две девочки, прислонившись к стене, прижимались друг к другу, словно зябли: одна высокая и темноволосая, а другая – беленькая и круглолицая. Мальчик, положив кулаки под голову, свернулся калачиком в углу, и длинная челка упала ему на лицо, а рядом с ним, раскинув руки, разметался другой, и кудрявые светлые волосы его рассыпались по полу. Девочка, сложив ладошки лодочкой, лежала под бойницей, белая рубашка задралась, обнажив выпирающие коленки, а у нее под боком притулилась соломенная кукла, показавшаяся Нечаю удивительно знакомой. Худущий русоголовый парнишка вытянулся на животе, опустив голову на сцепленные руки, и шевелил во сне губами, а у его ног спящая девочка обнимала толстощекого малыша, который изредка толкал ее пухлыми кулачками.
В бойницы задувал зимний ветер и бросал на пол снег. Стены в углах покрывал тонкий иней, холодные камни гулко откликались на каждый звук, голый шершавый пол засыпала мелкая кирпичная крошка, и Нечай растерялся, осматриваясь по сторонам. У них были бледные лица и посиневшие, бескровные губы. Мальчик, свернувшийся калачиком, застонал во сне и повернулся на другой бок, подтягивая коленки к животу. Странная тишина, неживая тишина окружала спящих детей: только вой ветра и легкий шорох мелкого, сыпучего снега. Они не дышали.
Нечаю почудился звук открывающейся двери в темном углу и шелест шагов.
– Дядя Нечай, – раздался тихий голос.
Нечай вздрогнул и повернул голову: в дверях стоял мальчик лет десяти – босиком, в рубахе без пояса и полотняных портах, не прикрывающих лодыжки. Его гладкие волосы цвета темного дерева шевелил сквозняк, а на восковом лице в форме сердечка блестели глаза. Не светились, а именно блестели: светло-карие, большие, широко распахнутые. Нечай никогда его раньше не видел. Мальчик поманил его к себе, приложил палец к бледным губам и чуть шире приоткрыл дверь, из которой вышел.
За дверью оказалась маленькая комната без окон, в ней стоял стол с двумя скамейками по обеим сторонам, а на столе горела свеча. Нечай немного задержался на пороге, оглядываясь назад, но мальчик покачал головой, снова приложил палец к губам и плотно прикрыл двери, кивая Нечаю на скамейку у стола.
– Вот, – сказал он, – теперь можно говорить. Они плохо спят, все время просыпаются…
– Откуда ты знаешь, как меня зовут? – спросил Нечай.
– Нам Груша сказала. Мы же тебя столько раз видели!
– Груша? – Нечай опешил.
– Ну да. Это вы ее не понимаете, а мы понимаем. Она часто к нам приходит играть.
– А… а откуда она узнала, как меня зовут? Она же не слышит!
– Не знаю. Она как-то умеет вас понимать, наверное, так же, как мы ее. Я не знаю. Мы ее звали к себе насовсем, она собралась уже, а ты ей помешал… помнишь?
Нечай кашлянул:
– Вы это… вот что… Вы ее к себе больше не зовите насовсем, ладно?
– Да она передумала. Я ж понимаю, – мальчик пожал плечами и вскинул глаза: в широких зрачках мелькнул тусклый, бледный свет.
Нечаю происходящее показалось сном… Словно в усадьбе он опять надышался странным дурманом. Или это первый снег заворожил его и заморочил? Мальчика звали Ерошей. Он утонул в болоте три года назад. Нечай смотрел на него и ждал, когда ребенок приподнимет верхнюю губу, и в свете огня блеснет тонкий клык…
– Ты не бойся, – сказал мальчик.
– Да ну? – усмехнулся Нечай.
– Правда, не бойся. Ночью – да. Или в темноте. А при свечке ничего не будет. Я нарочно ее зажег. Я вообще люблю огонь. Он красивый.
– А если она погаснет?
– Дверь толкни и все… – ответил Ероша спокойно.
Нечай кивнул и поежился:
– Не холодно вам тут?
– Неа. Нам не бывает холодно. Но, вообще-то, мы зимой спим, потому что есть нечего.
– Так совсем и нечего? – хмыкнул Нечай, вспоминая егеря.
Мальчик опустил голову, а потом сузил глаза и посмотрел исподлобья: свет пробился из глаз тонкими, острыми лучиками.
– Мы не хотели… Оно само. Ты не понимаешь!
– А ты мне расскажи, может, я пойму? – Нечай поставил локти на стол и подпер руками подбородок.
– Мы всегда спали зимой. А тут мы не уснули… Все уснули, а мы – нет.
– А все – это кто?
– Ну, разные. Мы ж маленькие, мы одни не можем жить. Дед болотный с нами живет тут, ну, еще девушки такие красивые. Мы их водяницами зовем. Они наших девочек потом к себе забирают, когда время приходит. Еще тут шишига живет, но она злая, мы ее не любим. Да много кто появляется. А потом все уснули, а мы остались одни.
– Ну?
– Что «ну»? Не уснуть нам. Даже днем и то все время просыпаемся. Сегодня, вот, снег ходили смотреть. Я снега давно не видел, с тех пор, как утонул… Теперь следы наши видно будет… – Ероша насупился.
– Рассказывай, рассказывай.
– А что рассказывать? Все уснули, нам даже спросить не у кого… Есть хочется.
– И вы решили на людей охотиться?
Ероша покачал головой, и на глаза ему навернулись самые настоящие слезы.
– Нет! Не решили! Не решили! Оно само!
Холодные слезы побежали по его щекам – Нечай чувствовал, какие они холодные. И горькие. Да это же просто ребенок! Он представил себе Митяя с Гришкой, оказавшихся вдруг в этой башне одних. А Ероша по возрасту как раз такой, как Митяй.