*- Сколько у вас пленных?
- Один сдох несколько дней назад. Теперь трое сук осталось и один еврей, который выдаёт себя за поляка. Дорогая, отстань! Я займусь тобой после.
- Маловато! Отправьте обеих сук на работу для бл*дей, еврея лучше расстрелять и прямо сейчас. Хорошо, нет жидовских баб. Им вообще жить нельзя, они унижают мир своим существованием.
- На этого *баного чёрта надо ещё поднять документы, а то он угрожает связями с третьим рейхом, с самим полковником!
- Говорят, у вас та самая учительница - сучка, прикрывающая семью советского шпиона? Когда же эта бл*дь наконец скажет, где они живут? Ведь мы знаем, что шпион был замечен где-то рядом, в соседнем районе. Значит, бл*дине было мало пыток. Вы недостаточно её *бали!
- Знаешь что, тащи эту сучку сюда. Хочу лично её полапать. Хорошая штучка, говорят солдаты, страшно красивая! Тащи Чувашку сюда. Да отстань ты, скотина долбанная! Не до тебя сейчас! Ко мне ведут десерт. Узнаем способности этой советской бл*дины, помнем ей сиськи.
Чувашка. Это вообще где!? Что? Что за лапшу на уши нам вешают!
За дверью послышался стук солдатских сапог. Речь фрицев вызывала тошноту, каждый произнесённый звук будоражил кровь. Ты здесь умираешь день за днём, а при этом постоянно вынужден слышать жёсткий, тупой язык. Как свинцовая пуля, заряжаемая в револьвер. Все внутренности от страха выворачивает! Шум сапог нарастал. Ключи заскрежетали в двери, и она распахнулась. Военный открыл её с ноги, со всего маху. Аж петли затрещали!
- Ging. Ging zu mir. Schneller, schneller hündin! *
*- Пошла. Пошла ко мне. Быстрее, быстрее сука!
Мужчина был в явном нетерпении. Он драл глотку изо всех сил, хоть и понимал, что его отлично слышно. Учительница обернулась в сторону двери, пытаясь что-то разобрать. Свет слепил ей глаза. Она закрыла их руками и всё-таки начал вставать, но очень медленно, пошатываясь. Немец не выдержал: он подскочил в карцер, повалил голубку оплеухой на землю и, схватив одной рукой практически за все волосы, поволок женщину по полу к двери. Ольга Викторовна билась, стонала, но мужчина был больше раза в два, как всякий откормленный немец. Передняя часть тела стукнулась о порог, далее ноги. В том направлении, куда её волокли, остались красные лужицы, местами густеющие пятна, а также щедрые кровавые течения. С самого прихода фашиста котёнок молча сидел в углу, не издавая ни звука. В его сердце забился панический страх происходящего. Девочка имела представления о жестокости, но не была готова воспринимать её подобным путём.
Все мысли Катечки были сосредоточенны лишь на одном: морально, духовно поддержать учительницу, хоть чем-то, хоть единой молитвой; но спасти её от хладнокровных лап врага! Итак, последний кадр перед дверью заколотил душу девочки: она была готова, как тигр показывать миру клыки за лишение самого дорого, самого необходимого на тот момент: человека, которому можно было доверять и ждать от него искренней любви. Нельзя сказать наверняка. Любила ли женщина от безысходности или от прямодушной симпатии, она сама не знала. Знала только, что скучает по своим детям. Но увидеть их, шансов практически нет. Это бессилие! Забота и ласка от бессилия. Не бывает, увы, не бывает искусственных чувств. А девочка, все надежды девочки? Стоит ли ей надеяться на искренность, понимание взрослого человека?
После грязного, паскудного выведения педагога на пытки, время приняло совсем странные обороты. Если бы перед девушкой были часы, стрелки на них стали бы ножами и приближались всё ближе к горлу. Мало того, увиденная картина вызвала у подростка паническую атаку: котёнок чуть не задохнулся в нервном приступе. Катя ни ела, ни пила (да и нечего было), просто сидела на корточках с мокрыми глазами, уткнувшись в стену. Сидела и ждала. На улице с дьявольской силой хлестал дождь: молнии походили на звон набата, а дырка в стене разбухла настолько, что капельки воды начали стекать на пол. Свечка горела уже новая.