Дверь открылась. Я не пошевелилась. Так и сидела, даже не посмотрев, кто вышел. Какая разница? Меня поставили в угол. Я в углу и сижу. Что еще надо? Поставили – буду сидеть. Холодно очень. Зубы выбивают чечетку. Натурально стучат. Вот это да! Не знала, что так бывает! Стучат, и я ничего не могу с этим поделать!
– Девочка! Девочка, что с тобой? Ты откуда?
Спрашивают меня? Меня спрашивают. Я подняла голову. Женщина с пустой кастрюлей, видимо, в мусоропровод выносила отходы.
– Ну-ка дыхни на меня! Ну-ка, ну-ка… трезвая… а ну, заходи!
Меня поднимают. Я не хочу. Сопротивляюсь. Снова сажусь на пол. Поставили в угол – буду сидеть. Не все ли равно – где, в каком углу? Дома, в чужом подъезде, на вокзале…
– Какая ты тяжелая! Что ж, так и будешь сидеть? Ведь простынешь? Валя, Валя, а ну помоги!
– Мама, что случилось?
Голос ужасно, ужасно знакомый. Уткнувшись в колени, сижу. Я знаю, кто вышел. Он в этом доме живет. Оказывается, в этом подъезде. У него редкое имя. Он тоже знает, кто я. У меня редкие белые волосы. Вряд ли меня спутаешь с кем-нибудь. Я не зайду к ним домой. Он думает, я его преследую. Я не буду мозолить ему глаза. «Она не хотела мозолить ему глаза». Я тут случайно. Честно случайно! Валька, честно случайно!!! Честно!
– Маша? Заходи, Маша! – Сильные руки поднимают меня. Как тогда, в автобусе. – Девушка! – голос шутливый. – Не часто ли мне приходится тебя тягать?
– Валя, ты ее знаешь? – должно быть, это его мать.
– Валька! Я ненарочно! – кричу я. – Я случайно! Честное слово! Меня в угол поставили! – Я рыдаю.
Горячий чай. Варенье. Красивая чашка. Две чашки. Валька напротив.
– Пей. Согревайся.
Валькина мама дала мне теплую кофту. Кофта большая, но я люблю большие вещи. На моих ногах теплые огромные тапки из искусственного меха в форме мышиных морд.
– Постриглась, – не спрашивает, говорит Валька. Он не улыбается, но все же какая-то улыбка есть на губах. Какая-то внутренняя, еле уловимая тень улыбки. – Хочешь, я тебе концы подровняю? Неровно отрезала.
«Хочу! Конечно, хочу!» – воплю я про себя.
Дую на чай. Пью. Потом плачу. Слезы в горячий чай.
– Меня поставили в угол, – шепчу. – Мне четырнадцать лет. – Горячие в чай слезы.
Я закрываю лицо ладонями, слезы просачиваются сквозь пальцы. Валька встает из-за стола и уходит, чтоб меня не смущать.
– Валя, уговори ее позвонить домой. Там волнуются, сходят с ума. Уже, наверное, в полицию позвонили. Маша, ты понимаешь? У твоих родителей бессонная ночь. Надо их успокоить.
– Нет. Нет, – мотаю головой изо всех сил. – Не буду звонить. Не буду. Нет. Меня поставили в угол.
– Хорошо, скажи номер телефона, я сама позвоню.
Я мотаю головой. Нет.
Валька приносит мне карандаш и листочек бумаги.
– Напиши номер. Пожалуйста. Плиз.
Наспех, коряво пишу номер домашнего телефона и папино имя – Игорь Сергеевич. Валькина мама набирает номер.
– Можно Игоря Сергеевича? Игорь Сергеевич? Маша у нас. Не беспокойтесь. Да, все хорошо. Нет, сейчас она подойти не может. Всего доброго.
Мама Вальки подравнивает мне концы волос. Я бы хотела, чтобы это сделал Валька. Но мама ему не доверила. Он мальчишка. Не сумеет.
– Вот. Вполне хорошо. – Валькина мама оглядывает меня со всех сторон. – Какие у тебя волосы светлые. Белые. Удивительно.
– Белоснежка, – произносит Валька. Он тоже оценивает стрижку, обходя меня справа и слева.
Меня никто еще так не называл.
Он проводит рукой по моим волосам. Почему-то я снова бурно начинаю реветь.
Я отрезала волосы, чтобы понравиться Вальке. Это произошло спонтанно, неожиданно для меня. Я не знаю, понравилась ли я ему с отрезанными косами. Но я сделала правильно! Да! Ведь в результате всего я попала к ним домой, пусть даже случайно. Познакомилась с его мамой. Она такая хорошая, такая добрая, у нее пепельные волосы и ясные зеленые глаза. Добрые морщинки. Морщинки, оказывается, тоже могут быть добрыми и злыми.