Меня, конечно, видели все проносящиеся мимо лыжницы, но никто не останавливался. Думали – упала участница, поднимется и пойдет дальше. На трассе не падают, что ли? Да сколько угодно!
Стало холодно. Холод начал пробираться внутрь… Мне стало страшно. Кричать спортсменам бесполезно. Кто будет тратить драгоценное время на какую-то соперницу?.. Кому надо. Я лежала на земле, пытаясь устроиться на лыже, на той, уцелевшей. Лыжа – узкая пластиковая дощечка, но все-таки часть моего тела не на снегу. Другая лыжа виднелась яркой линейкой впереди, носок у нее напрочь сбрит и торчали неровные острые, как иглы, щепки. Я лежала, подогнув под себя здоровую ногу и вытянув другую, которую сломала или вывихнула. И особенно обидно, что в моей неудаче был виноват человеческий фактор, участница под номером «20».
Все лыжницы пробежали. Михаил Антонович, конечно, увидит, что меня нет, пришлет на помощь. А пока… а теперь… бегут юноши. Их дистанция – десять километров, два раза по пять. То есть побегут они по этому же маршруту. Им уже дали старт, сюда донесся еле слышный хлопок стартового пистолета.
Из-за поворота показался первый лыжник.
Да это же Валька! Номер восемнадцать! Он первый! Четыре километра, а он все еще первый, вот молодец! Может, хоть среди юношей наша школа победит!
От боли и холода я закрываю глаза.
Когда же за мной придут? Неужели только после соревнований? Я же замерзну тут, в этом роскошном торжественном лесу.
И тут же кто-то резко тормозит рядом. Из-под его лыж летят снежные брызги, оседающие на моем прохладном лице.
– Что с тобой? – Валькин голос.
Он сошел с дистанции, увидев меня. Он не стал побеждать! Хотя победа была вон за теми елками!
Валька снимает свои лыжи, и с меня – уцелевшую лыжину.
– Беда мне с тобой, – ворчит парень, – то коньки, то лыжи… тебе надо дома сидеть… на печке. Вставай!
Он помогает мне подняться. Я не могу опереться на поврежденную ногу, я держусь за его плечо и пытаюсь скакать на одной, здоровой, ноге. Не могу: нога затекла.
– Ты что, ногу сломала? – Валькин встревоженный голос.
Я плачу от боли.
– Ничего себе!
Он прислоняет меня к дереву и, присев на корточки, рассматривает мою поврежденную конечность.
– Да-а… дела… как сажа бела.
Руки мои превратились в крюки. Они не гнутся. Валька поднялся и поверх куртки стал растирать мне руки, плечи, спину. Подобрал сломанную лыжу, рассмотрел и выбросил в лесную гущу.
– У тебя есть телефон?
– В кармане брюк… посмотри, пожалуйста, в левом…
Валька достает мой телефон.
– Физрук тут отмечен?
Мое слабое: «Да».
– А что ж сама не позвонила?
– Не могла достать сотик, – сквозь слезы. – Как же ты, Валька? – шепчу непослушными губами. – Ведь ты теперь не победишь.
– Теперь – нет. – Он засмеялся и нажал кнопку вызова.
– Прости, – шепчу я.
– Прощу, когда домой доберемся.
Валькин разговор с Михаилом Антоновичем: да, да, сейчас приедут, снегоход, который дежурит на трассе, забарахлил. «Буран» уже привели в порядок, едут, едут. Пусть Маша держится… – это я услышала, голос физрука в телефоне был громким.
– Холодно, – говорю ледяными, еле живыми губами.
Валька одет легко. Чтобы легче бежать на старте, он сбросил куртку и остался в одном свитере. Сейчас снял с шеи шарф и укутал мне шею. И сам ежился.
Мне было трудно стоять у сосны на одной ноге. Я тихонько сползала вниз, морщась от боли.
– Тебя поддержать? – Он оперся обеими руками о ствол сосны повыше меня.
Его лицо склонилось надо мной. Губы рядом. Посередине нижней – складочка. Из них пар, когда говорит. Мне кажется, что этот пар меня греет.
– Извини, Белоснежка, придется вот так.
В следующее мгновение он меня обнял. Крепко, всю обнял. Он держал меня в своих объятиях, чтобы я не упала на снег. Чтобы было теплее. И мне, и ему теплее.
– Сейчас согреемся, – прошептал, – уже теплее, правда, Снежка?
– Да… да…
Я плачу.
«Снежка». Как славно. Еще лучше, чем «Белоснежка».
– Какая ты смешная… – его губы шепчут возле моего уха, дыхание щекочет меня, – у тебя волосы, как снег.
– Это плохо, – шепчу я, согреваясь от его дыхания, от его тепла. От его слов. От «Снежки».