— Нужно идти к Никите. Нашему Никите. Он хороший милиционер, честный. Он поможет.
— Да, — кивнула я, пряча конверт в карман. — Завтра
Антон вышел из комнаты. Он был уже переодет — растянутая футболка с супергероем, шорты до колен, на ногах мягкие тапочки.
— Ужин! — он уселся за стол, и его глаза сияли.
Я заставила губы растянуться в улыбке. Ложка звякнула о тарелку, когда бабушка наливала суп. Антон болтал о школе, о Сергее Владимировиче, о бумажных самолётиках. Я кивала, улыбалась, даже засмеялась в нужном месте.
Но внутри я чувствовала, как что-то ломается. Медленно. Бесшумно. Как в доме, где стены ещё держатся, но уже готовы рухнуть.
Антон вдруг замолчал. Его взгляд – такой же, как у отца, внимательный, серьёзный – изучал моё лицо. В такие моменты я боялась собственного сына и всем сердцем желала, чтобы он не стал, как он.
— Мам, что-то не так?
— Нет, — быстро ответила я. — Просто устала. Сегодня было много детей.
Он кивнул и не стал спрашивать дальше. Но я видела — он знает. Знает, что я вру.
Мы доели ужин в тишине. Все знали, что что-то не так. Но никто не сказал об этом.
После я ушла в нашу крохотную ванную комнату. Закрыла дверь. Села на край чугунной ванны.
Посмотрела на своё отражение в зеркале. Моё лицо. Мои глаза, в которых, как мне казалось, не осталось прежнего света.
Правая рука потянулась к левой. К той, которую он однажды сломал. Показал, что может сделать больнее, если захочет. Пальцами провела по предплечью. Под кожей всё ещё жило напоминание о той ночи.
Тогда я впервые прямо сказала ему, что знаю — он вступил в местную бандитскую шайку. Что я его больше не люблю, а только теперь терплю. Терплю ради сына.
В тот миг Саша окончательно исчез, и передо мной появился зверь, во всей своей красе.
Он не просто бил. Он ставил метки. На теле. В голове. В каждом движении, которое я делаю медленнее, чем раньше.
"Уйти?" — в ярости говорил он. — "Не-е-т. Уйдёшь ты. А мы с Антошкой будем по тебе скучать."
В моей голове щёлкнуло — и я вырвалась из хватки воспоминаний. Умылась. Посмотрела на себя. Пара лопнувших капилляр в глазах. Главное — чтобы сын не заметил. А то снова польются вопросы.
Перед сном я заглянула к Антону. Он уже лёг, но ещё не спал. Держал в руках свою тетрадь.
— Мам, смотри, — сказал он, показывая несколько строк. — Я начал писать рассказ. Про милиционера — сильного и доброго.
— Вау, — улыбнулась я. По какой-то причине к горлу подкатил ком, и казалось, что я вот-вот расплачусь. Нужно было взять себя в руки. — Это просто замечательно, Антош. — Я прикрыла лицо тетрадью. Хотелось выиграть хотя бы пару секунд, чтобы сдержать наплыв накатывающих слёз.
— Жаль, что Сергей Владимирович не полицейский, — добавил он. — Он тоже сильный. И говорит красиво. Так, что хочется слушать.
— Ну, а что ты хотел? Он из самой столицы, — я слегка хихикнула. От этого стало легче.
— Ага, — кивнул Антон. — Ещё он сказал нам, что книги учат нас быть лучше. Что герои бывают разные. Но настоящие — те, кто остаются добрыми, даже когда мир становится плохим.
Он посмотрел на меня с какой-то грустью в глазах.
— Мам, а ты ведь тоже герой?
— Не знаю, — ответила я, поправляя его одеяло. — Может быть.
Он улыбнулся и добавил:
— А ещё у милиционера будет помощница, похожая на тебя.
Мы ещё немного поговорили. Затем я поцеловала его в лоб и вышла из комнаты. Проверила замок на входной двери, и только после этого направилась в кровать.
В мою комнату падали жёлтые лучи от лампочки. Мама не спала. Она сидела в тишине на кухне и о чём-то думала.
Было желание подойти к ней. Сесть рядом. Но сил не было. Ни на это, ни на что-либо другое.
Долгое время я не могла уснуть. Позже, свет на кухне погас, и в доме воцарилась темнота. Только лунный свет пробивался сквозь занавески, рисуя на полу тонкие полосы. В соседних комнатах спокойно сопели, а за окном ветер играл с ветками старого дерева, что возвышалось рядом с домом. Иногда мне казалось, что это не ветер. Что это он.
Послышался хруст листьев за окном.
Будто шаги.
6.
Дом моего дяди, Василия Филимоновича, был старым. Как и он сам. Как и всё, что здесь хранилось — от пожелтевших фотографий в деревянных рамках до тяжёлых воспоминаний, которые так и не смогли выветриться за годы.
Казалось, пол скрипел даже тогда, когда никто не двигался. Будто дом жил своей жизнью. А окна, занавешенные выцветшими шторами, смотрели в ночь, будто ожидая кого-то или чего-то.