– А ты почуяла?
– Да, – Жиенна вздохнула. – Тогда, когда мы ее первый раз видели, и второй тоже, я не почуяла, потому что еще не умею такое просто так чуять. Мне в транс войти надо. Мы ведь не так это чуем, как вы, паладины…
– Да и я тогда тоже не почуял, – в свой черед вздохнул Бласко. – Наставники говорят, что кровавую магию мы должны и без всякого транса чуять. А вот поди ж ты…
– Это обычную. А тут было что-то очень хитрое, больше на языческом шаманстве основанное. В общем, арестовали мы сеньору Салисо, сидит она сейчас в погребе в доме священника, под охраной и под печатями. Я две наложила, и священник тоже две. Сейчас позавтракаем, и засядем письмо докладное в Овиеду писать.
– Ну и хвала богам, что это закончилось, – Бласко соскочил с подоконника. – Интересно, как местные теперь к нам относиться будут.
– Думаю, хорошо. Увидят, что Бенито от тебя не шарахается, и успокоятся. Да и то, как ты лихо с чудовищем разобрался, их очень впечатлило.
– Кстати о чудовище, – спохватился Бласко. – Надо пойти на выгон, посмотреть на него. Я так и не сосчитал, сколько там щупалец было.
– Смотреть уже не на что, – хихикнула Жиенна. – Тайна эта так и останется тайной. Потому что еще ночью останки сожгли. Оно уж очень быстро гнить начало. Я хотела, чтоб долежало до приезда инквизиторской комиссии, но уже к полуночи такая вонища поднялась, что это уже попросту опасно было.
– Ну и пес с ним, – махнул рукой паладин. – Пойдем позавтракаем.
После завтрака (очень богатого и праздничного) близнецы засели писать письмо. Возились долго, исписали пять листов бумаги, зато составили по всем правилам и всё подробно расписали. Отдали письмо дяде Эрнандо (он и бабушка как раз выезжали в Сакраменто), а сами пошли на выгон, посмотреть на место побоища. За ними увязались Бенито, Эугено и Ксавиер, а у самого выгона присоединился Аймабло.
Глядя через лорнет на огромное выжженное пятно, Бласко сказал:
– Ничего себе…
Бенито вздохнул:
– Да уж. Но ты был крут. И сеньорита тоже. Ведь вы, считай, вдвоем эту хрень уделали.
– Без вас тяжко бы пришлось, – покачал головой паладин. – Вы чудовище отвлекали, и у меня хватало времени маны натянуть побольше. А то бы я даже меч призвать не успел.
Мнущийся рядом Аймабло вдруг спросил:
– А… Вы такие крутые потому, что не трахаетесь?
– А ты как думал? Мы же обет целомудрия даем, и соблюдать его должны, – пожал плечами Бласко на такой идиотский вопрос.
Аймабло тут же задал следующий идиотский вопрос:
– А правда, что вы особое зелье пьете, от которого потом трахаться не хочется и стояка нет?
Бенито махнул рукой:
– Иди ты к черту со своими вопросами дурацкими. Какая разница, пьют, не пьют, есть стояк, нет стояка? Главное, что они крутые.
Бласко рассмеялся:
– Если бы такое зелье существовало! Но нет. Нам, Аймабло, трахаться порой хочется не меньше, чем обычным людям. И стояк, хм, тоже ничего такой.
Все парни уставились на Бласко, раскрыв рты. На полминуты повисла тишина, и только Жиенна едва слышно давилась смехом. Потом Ксавиер спросил:
– А как же вы… справляетесь?
– В борьбе с соблазнами возрастает духовная сила, – вместо Бласко ответила Жиенна. А паладин добавил:
– И физическая тоже. Мой наставник как-то сказал: если хочется трахаться – пойди отожмись пятьдесят раз на кулаках, а потом побегай полчасика с гирями в руках, да мечом чучело тренировочное полупи с часок, так и перехочется. И работает ведь рецепт-то.
Все рассмеялись. Потом Бенито посерьезнел, посмотрел на выгоревшее пятно на выгоне и сказал:
– Я вот что подумал… Завтра похороны. Потом сюда эта комиссия инквизиторская наедет… наверное, всех допрашивать будут. Но таскание всё равно провести надо. И мы его проведем. В память о Карлосе и Николо, и ради Хуана – ему уже никогда на коня не сесть… И неважно, кто выиграет – предлагаю победу в таскании им посвятить, а призовых овечек между их родными поделить. Как если бы это они выиграли.