— Дайте мне собраться с мыслями, а минут через пять приходите в мою мансарду, и мы вместе позавтракаем.
Энни находилась на ногах с шести часов утра, она уже давно приняла ванну, оделась, совершила обход своих владений и разобрала утреннюю почту. И вот теперь она пудрила нос перед зеркалом в серебряной раме, которое принадлежало жене какого-то аристократа восемнадцатого века. Обыкновенно Энни доставляло большое удовольствие размышлять о том, что она, Энни Эйсгарт с Монтгомери-стрит, владеет такой дорогой и изящной вещью, но сейчас ее мысли заняты другим — она напряженно думала, что сказать Баку о Фрэнси и ее ребенке.
В дверь позвонили, и Энни, набрав в грудь побольше воздуха, отправилась открывать. Впустив Бака в свои апартаменты, она решила, что Вингейт, как старый портвейн, с годами становится все более привлекательным. Но она заметила, что за прошедшие годы он похудел, а его густые темные волосы слегка поредели и в них явственно проступила седина. На красивом, породистом лице можно было с легкостью различить приметы ставшего уже привычным утомления, а в спокойных карих глазах поселилась грусть.
Бак поцеловал Энни в щеку, и она шутливо сказала ему:
— Похоже на то, что хороший завтрак не повредит, Бак Вингейт. Разве ваша женушка больше вас не кормит?
Бак неопределенно пожал плечами, уселся в кресло около тяжелого стола со стеклянной крышкой и стал наблюдать, как хозяйка разливает в стаканы апельсиновый сок из большого хрустального кувшина.
— Лизандра Лаи Цин — моя дочь, не так ли? — вдруг спросил он. Энни внимательно посмотрела на него.
— Вы ставите меня в чрезвычайно неудобное положение, Бак…
— Хорошо, можете не отвечать. Я знаю, что это правда. Только прошу вас сказать мне: почему Фрэнси не хотела, чтобы я об этом узнал. Я бы стал заботиться о них, помогать… Знаете, ведь Фрэнси для меня — это все. — Он посмотрел ей в глаза и добавил тихо: — До сих пор.
Энни снова взглянула на сенатора и поняла, что перед ней глубоко несчастный человек. Она представила себе Фрэнси и Лизандру, с одной стороны, и Марианну Вингейт — с другой. Какая чаша весов перевесит? Энни была женщиной, которая предпочитала говорить все, что думает, поэтому она больше не колебалась. Она рассказала Баку о том, как Марианна пришла к Фрэнси с визитом, после которого Фрэнси решила, что не стоит портить ему карьеру и говорить о своей беременности, поскольку это могло быть воспринято как шантаж.
— Фрэнси честная женщина, — с сердцем произнесла Энни, — и не хотела вас ни к чему принуждать. — Она едва не добавила — «не то, что Марианна», но вовремя сдержалась.
— Она предоставила вам свободу, — просто сказала Энни, — без веревок и пут на ногах. Чтобы вы могли спокойно двигаться к вершинам своего политического Олимпа.
Она налила кофе и села, с сочувствием глядя на Вингейта. Она догадывалась, какие эмоции и чувства разбудила в его душе своим рассказом, и совершенно не удивилась, когда услышала:
— Мне необходимо с ней увидеться, Энни.
— Она поехала на ранчо с Лизандрой. Уехали они рано, так что, по-видимому, уже добрались до места. — Энни допила залпом кофе и поднялась. — На столе — телефон. А я пойду посмотрю, как мои служащие управляются со своими обязанностями. — У двери она обернулась и ободряюще улыбнулась Баку: — Что касается меня, то я обозвала мисс Хэррисон круглой идиоткой, когда узнала, что она изволила вас прогнать. — После этих слов Энни торопливо вышла из комнаты, оставив Бака в одиночестве.
Номер телефона ранчо Де Сото отпечатался у Бака в мозгу. Он набрал его, услышал гудок и представил себе, как Фрэнси торопится к аппарату, едва ли не бегом пересекая пространство от своей спальни до холла, где стоял телефон.
— Алло, — голос на той стороне провода был юным и певучим и принадлежал явно не Фрэнси.
— Алло, — осторожно ответил Бак. — Прошу прощения, мисс Франческа Хэррисон уже приехала?
— Да, конечно. Я сейчас ее позову…
В трубке послышался щелчок — по-видимому, ее положили на стол, и Бак услышал, как тот же певучий голос прокричал: «Мама, тебя просят к телефону», — а отдаленный голос, который он узнал бы из тысячи других, спросил: «Кто это меня спрашивает?» — «Какой-то мужчина», — ответил певучий голос. Бак понял, что он принадлежит Лизандре, его дочери, и улыбнулся. И в самом деле, ситуация получилась забавная. Его собственная дочь называла его «какой-то мужчина». Впрочем, как раз Лизандра была виновата в этом меньше всех.
— Слушаю вас, — отчетливо прозвучал в трубке голос Фрэнси.
У Бака екнуло сердце, как всегда, когда он видел ее или слышал ее голос.
— Фрэнси, это Бак, — тихо сказал он.
Фрэнси оперлась рукой о столешницу, чтобы не упасть, — неожиданно у нее закружилась голова. Мгновенно она перенеслась на семь лет назад, и вся вселенная съежилась до размеров телефонной трубки, откуда доносился любимый голос.
— Ты мог бы и не называть своего имени, — заметила она, — я бы узнала тебя и так.
— Столько времени прошло…
Фрэнси опустилась на маленький стульчик, стоявший рядом с телефонным столиком.
— Почему ты решил мне позвонить, Бак? Помнится, мы договаривались о другом…
— Это ты поставила мне условия. Не я. Я лично не имел возможности договориться с тобой о чем-либо.
Фрэнси промолчала. И Бак, воспользовавшись паузой, быстро сказал:
— Я разговаривал с Энни, и она посоветовала позвонить сюда. Я сейчас нахожусь у нее в квартире. Сегодня утром я увидел фотографию Лизандры в «Экзаминер». Я знаю, что это фотография моей дочери.
Фрэнси вздохнула:
— О Лизандре тебе сообщила Энни?
— Ей не пришлось. Я догадался сам.
— Она чудесная девочка, Бак, — сказала Фрэнси, прижимая руку к груди, чтобы успокоить разбушевавшееся сердце. — Она ничего не знает о тебе, и мне бы не хотелось, чтобы она узнала.
Бак понял, что Фрэнси не изменила своего решения, но не хотел сдаваться:
— Фрэнси, прошу тебя, не торопись с выводами. Мы должны поговорить. Пожалуйста! Нам есть что обсудить. Нам просто необходимо увидеться.
Фрэнси подумала о прошедших годах, о Лизандре, которую она любила больше жизни, о том, что по-прежнему любит Бака и не сможет говорить с ним спокойно, хотя он имеет на это полное право. Особенно сейчас, когда он узнал о существовании дочери.
— Фрэнси, я должен уезжать завтра утром. Весь день у меня сегодня различные заседания и собрания, но я отменю их и приеду на ранчо…
— Нет, — Фрэнси не хотела, чтобы Бак видел Лизандру. Для нее было бы слишком больно смотреть на них с Баком вдвоем. — Я не хочу, чтобы ты отменял что-либо ради меня. Я сама буду в Сан-Франциско сегодня вечером. Где мы встретимся?
Бак быстро все обдумал.
— Приходи в «Эйсгарт», в мансарду Энни в восемь часов. — И еще, Фрэнси, — спасибо тебе…
Она положила трубку дрожащей рукой. Лизандра с любопытством разглядывала мать. Она еще не видела ее такой взволнованной.
— Кто это был, мамочка? Кто-нибудь гадкий, да? Ты стала такая печальная.
Фрэнси озадаченно посмотрела на дочь, потом отрицательно покачала головой и улыбнулась.
— Нет, доченька. Он вовсе не гадкий. Просто… просто старый друг — вот и все.
— Старый друг? А почему же я его не знаю?
Лизандра наклонила голову слегка набок и вопросительно взирала на мать в ожидании ответа. Точно так же всегда поступала и сама Фрэнси. Она поняла, что Лизандра ее бессознательно копирует, и расхохоталась.
— Потому что, дорогая, тебе только семь лет, а старые друзья твоей мамы гораздо старше.
Неожиданно для себя самой Фрэнси обхватила Лизандру за плечи и закружилась с ней по комнате, совсем как маленькая. Однако, быстро опомнившись, она отпустила дочь, взяла корзину с цветами и, отнеся ее на кухню, стала вынимать цветок за цветком, подрезать и ставить в вазу — как будто ничего не случилось. Но все это время она ощущала трепет в груди от предстоящего свидания с Баком.
Гарри проснулся поздно, все еще продолжая злиться на Марианну. Усевшись за стол и приступив к привычно обильному завтраку, он сердито спрашивал себя о причинах ее подчеркнуто высокомерного отношения к нему. Интересно, за кого она себя принимает? Подумаешь, первая леди Америки! А как она кривлялась, закатывала глаза и морщила носик, когда он завел разговор об инвестициях в его нефтяные скважины. Ей, видите ли, необходимо точно знать, когда она сможет вернуть свои денежки. А откуда он, черт побери, может это знать? Ведь он же не Господь Бог!