Это был порочный круг: зуд — > расчесывание — > повреждение — > регенерация — > новый рост волос — > еще сильнее зуд. Босс бился в истерике, разбивая камни, хлеща себя щупальцами, погружаясь в воду и выныривая — но ничего не помогало. Мне пришлось изрядно напрячься, чтобы залезть на потолок по каким-то растениям — там меня щупальца не доставали.
Черные, маслянистые волосы покрывали его всюду. Его здоровье начало стремительно падать не от моих ударов, а от его же собственных безумных атак на самого себя и от чудовищного стресса. Полоска таяла на глазах.
Он… он сам себя съедает! Или вычесывает до смерти! Ха-ха-ха! Алхимия, ты гениальная сволочь! Хлеб и грязь! РЕСПЕКТ!
Я наблюдал за сюрреалистичным финалом с одного из самых лучших мест. Отвращение смешивалось с леденящим восторгом.
Я… сделал это? Хлебом… и грязью? Боже, я гений непреднамеренного абсурда. Алхимия Хаоса… Мать твою. Последнее зелье не убило босса. Оно заставило его самого себя убить. Поэзия. Черная, вонючая, покрытая шерстью поэзия. Ирония была настолько чудовищной и совершенной, что даже мне стало не по себе. Главное — не чесаться теперь самому…
Через несколько минут безумных конвульсий огромное тело Топьеносца вздрогнуло в последний раз и затихло, покрытое клочьями слизи, крови и густой, маслянистой шерсти. Иконка босса погасла. В воздухе повис только тяжелый запах гнили, жареной рыбы, подгоревшей каши и… псины. Парфюм 'Победа со вкусом безумия и столовой 'У Бурого'.
Я тяжело опустился на колени, вытирая пот и болотную грязь со лба. Полоска здоровья была на трети, зелья кончились. Но я выжил. Выжил… Хлебом и зудом. Эпично. Надгробную речь себе уже придумал: 'Здесь лежит Микки. Умер, как жил — грязно и абсурдно'. Но не сегодня!
Таймер в углу зрения мигал: 12 ДН 6 Ч 22 МИН. Держись, Спайк… Я иду. С кристаллами, ядом… и новой уверенностью, что халява иногда работает, или карает…не уверен. И где-то в сумке лежал клубочек изумрудной паутины.
Практичность, Иван. Практичность. Лут не соберет себя сам. Хотя… с моей удачей, щупальце вдруг оживет и само полезет в сумку. Или эти волосы поползут…Ну, лучше вообще не буду трогать босса, а-то еще подцеплю эту страшную заразу.
Труп Топьенца, покрытый лохматой черной шерстью и клочьями слизи, выглядел сюрреалистично и отвратительно. Похоже на помесь медведя, слизня и… старого ковра из таверны после оркской попойки". Запах… рыба, псина, гниль, жареная картошка. Парфюм 'Песочница. Апокалипсис Эдишн'. Я осторожно ткнул "Камнедробильником" в ближайший клок шерсти. Она шевельнулась. Я отскочил.
Интересно, если ее собрать… Грорн склепает мне волшалку 'Вечный Зуд'? Или Сакура сошьет модный жилет? 'Последний писк болотной моды от кутюр Микки'.
Нужно было собирать лут и травы, пока хаотичное зелье не придумало вырастить тут что-нибудь еще. Например, оркестр из говорящих лягушек. После сегодняшнего — я бы не удивился. Только попробуйте заквакать! У меня 'Камнедробильник' еще не остыл! И главное… только бы не чесаться… Я нервно потер лапой запястье, бросая взгляд на мерцающую маслянистым блеском шкуру поверженного кошмара. Ладно, пришло время собрать доказательства своей победы, и бежать отсюда, пока псиной не пропитался насквозь. И пока хлеб с грязью не решили создать что-то еще… во мне.
Глава 32
Утро. Если это, конечно, можно назвать утром. Для меня оно наступило где-то на пятнадцатом километре обратной дороги от "Логова Шепчущего Ила", когда солнце, подлая сволочь, решило тыкнуть меня своими лучами прямо в слипающиеся от усталости глаза. Сейчас же оно светило в окна "Кривого Клыка" с издевательской бодростью. А я… я был ходячим, точнее, еле волочащим ноги, воплощением ночного кошмара. Не метафорически. Буквально.
Мои лапы гудели, как улья разъяренных пчел. Каждый мускул стонал отдельной песней страдания. Шерсть была покрыта слоем засохшей грязи, тины и чего-то еще, что пахло как болото после недельной жары, смешанное с подгоревшей кашей и… да, той самой мерзкой тиной от Топьенца. Запах стоял такой, что даже привыкшие ко всему орки у дальнего стола косились в мою сторону и чуть отодвигались. В голове был густой туман, сквозь который пробивались лишь обрывки вчерашнего кошмара: хлюпающие глаза, визгливый шип неудачного зелья и этот жуткий, лохматый труп, покрытый вечным зудом.
Единственное светлое пятно — сумка, туго набитая травами. "Пыль болотного огонька", "Корень могильного мшаника" — все, что могло пригодиться для ритуала, было собрано. Я полз по пещерам, как терминатор на последних батарейках. Пафосное превозмогание? Да ни черта подобного! Спать хотелось так сильно, что сознание периодически мутило.