— Эй, трактирщик! Мне поесть да выпить! И коня напоить! Живо!
Я оторвал голову от рук. Мир поплыл перед глазами. Я моргнул, пытаясь сфокусироваться на его лице, которое двоилось и троилось.
— Эль… вон там, — я махнул лапой в сторону крана. — Сам налей… Деньги… на поднос. Еда… похлебка. Люся! — я крикнул, вернее, прохрипел в сторону кухни. — Порция путнику!
Люся высунулась, бросила на торговца оценивающий взгляд и кивнула. Торговец смотрел на меня как на ненормального.
— Сам налью? Сам заплачу? А ты зачем тут стоишь? Украшение?
— Я… наблюдаю, — выдавил я. — За порядком. — В голове пронеслось: "Ублюдок… я вчера босса лохматого завалил… а ты… войти в положение не хочешь…"
Он что-то буркнул про "свихнувшихся зверюг", налил себе эля, швырнул пару медяков на поднос и уселся за столик, недовольно хмурясь.
Мои глаза, мутные от усталости, сфокусировались на двух жалких монетках, лежавших среди других, куда более весомых серебряков и медяков. Арифметика в моей перегретой голове работала со скрипом, но базовые понятия вроде "цена кружки эля" и "два медяка" не сочетались даже сейчас.
— Эй, — мой голос прозвучал хрипло, как скрип несмазанных ворот. Торговец, уже причмокивая над похлебкой, поднял на меня раздраженный взгляд. — Пятнадцать… медяков. За эль. Ты положил… два.
Он фыркнул, махнул ложкой, брызгая похлебкой на стол.
— Какие пятнадцать? Сам наливал, сам подошел! Это ж самообслуживание! — он ткнул ложкой в сторону крана и подноса. — Значит, и скидка полагается! Два медяка — в самый раз за труд. И не отсвечивай, зверюга, мешаешь трапезничать.
Внутри что-то щелкнуло. Не гнев, не ярость… Нечто более холодное и прагматичное. Белое каление? Нет! То было деловое бешенство! Деньги таверны — это святое. Особенно когда я вот-вот рухну, и мне эти монеты нужны для прокачки. И особенно после ночи, проведенной в аду с лохматым слизнем.
Я не стал спорить. Не стал угрожать. Просто медленно, с нечеловеческим скрипом в каждом суставе, выпрямился из-за стойки и шагнул вперед. Запах гнили, псины и усталости, видимо, ударил торговцу в нос, потому что он сморщился и отодвинулся.
— Пятнадцать, — повторил я ровным, лишенным эмоций тоном. — Положи. Сейчас же.
— Отвали! — огрызнулся он, вставая. — Не стращай, доходяга! Я таких… АЙ!
Он не успел договорить. Моя лапа, дрожащая от усталости, но все еще обладающая остатками силы, натренированной в данжах на убийстве мобов, молниеносно схватила его за шиворот. Адреналин — последние крохи — впрыснулся в кровь. Я рванул на себя. Его лицо с глухим БАМ впечаталось в стойку. Дерево треснуло, а похлебка в его миске расплескалась по полу.
В таверне воцарилась гробовая тишина. Даже Люся замерла в дверях кухни, широко раскрыв глаза. Орки и гоблины застыли с ложками на полпути ко рту.
Торговец застонал, пытаясь вырваться. Я не дал. Приподнял его голову — на лбу уже краснела солидная шишка — и спокойно, методично, как забивающий гвоздь плотник, повторил:
БАМ!
Стойка снова приняла удар. Довольно звонко и убедительно.
— Пятьдесят… медяков, — прошипел я ему в ухо, чувствуя, как его тело обмякло от шока и боли. — За эль. И за ремонт… стойки. Понимаешь?
Он понимал. О, как он теперь понимал! Его глаза, полные слез, боли и животного ужаса, метнулись к подносу, потом ко мне. Он заковылял к подносу, судорожно роясь в своем кошельке. Звякнули монеты — уже не две. Целая горсть медяков шлепнулась на поднос.
— В-вот… п-пятьдесят… ш-шестьдесят даже! — он захлебнулся. — Все! Возьми! И… и извините!
Он шарахнулся к своему столику, схватил плащ и, не глядя на похлебку, бросился к выходу, потирая шишку на лбу и бормоча что-то нечленораздельное. Дверь хлопнула за ним.
Я стоял, тяжело дыша, чувствуя, как последние силы покидают меня. Рука, ударившая торговца, ныла. В таверне по-прежнему стояла тишина. Я медленно повернулся к залу. Орки и гоблины смотрели на меня с новым выражением — уже не только с жалостью, но и с откровенным уважением, граничащим со страхом. Один орк даже незаметно пододвинул свои два лишних медяка на поднос.
— Порядок… — пробормотал я, больше для себя, и снова рухнул грудью на стойку, уткнувшись лбом в предплечья. Мир снова поплыл. Боль, усталость, туман… Но поднос теперь выглядел так, как должен.
Люся, кажется, даже одобрительно хмыкнула с кухни, прежде чем скрыться за дверью. А я… я снова одним глазом наблюдал за сюрреалистичным действом, но теперь шепоток за столиками звучал иначе: