Его слова подействовали. Даже Громоруг угрюмо кивнул, потирая ушибленный кулак. Имя старшего брата, его статус Аналитика — это был якорь в этом море безумия. Лезвие и Клинок переглянулись, почувствовав облегчение — ответственность перекладывалась на могущественные плечи Киллера69. Подгажинер даже слабо улыбнулся.
— Значит… брат все выяснит? — робко спросил Клинок.
— Безусловно, — твердо ответил Киллер66, уже почти веря в это сам. — А, пока, тихо и быстро уходим отсюда. Сейчас же. — Он резко махнул рукой, указывая направление вглубь леса, подальше от роковой тропы и деревни с ее "Кривым Клыком".
Группа молча засобиралась, сбившись в кучку, будто стараясь защитить друг от друга невидимой угрозы. Они ушли, оставив позади помятую траву, треснувший камень и неразрешенную загадку, витавшую в утреннем воздухе тяжелее запаха грибов и медвежьей шерсти. Вопрос "Кто или что был этот Микки?" пока оставался без ответа. Но теперь у Киллера66 был план: добраться до безопасного места и крикнуть через систему связи: "Брат! У нас тут такое приключилось…". А уж старший, с его Аналитическим Взором и связями, наверняка докопается до истины. Во всяком случае, Киллер66 в этом почти убедил себя. Почти.
Глава 35
Сознание вернулось ко мне, как пьяный гоблин в темный переулок — неуклюже, с грохотом и полным отсутствием достоинства. Первое, что я ощутил — это то, что череп кто-то аккуратно снял, начинил тухлыми яйцами, ржавыми гвоздями и колотым стеклом, а потом водрузил обратно, забив молотком для пущей надежности. Каждый удар пульса отдавался в висках канонадой. Второе — нестерпимая сухость во рту. Язык будто оброс шерстью, и не мышиной, а какой-то особо колючей, медвежьей. Третье — запах. Сладковато-приторный, как перебродившая падь, смешанный с дымом, потом и чем-то… звериным. Знакомым до жути.
Я попытался открыть глаза. Веки слиплись, будто их склеили тем самым липким жгутом Ильного Плавунца. С трудом разлепив их, я узрел потолок знакомой землянки. Знакомые корни, земля… все плыло и двоилось. Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в двери, ударил в сетчатку, как ножом, и я застонал.
— О, жив? — раздался голос справа. Голос Гришки. Но не тот, трезвый и деловой, что вчера требовал ответов. Этот был хриплым, усталым и полным глубокого, почти философского отвращения к происходящему. — Поздравляю. Добро пожаловать в мир живых, Микки. Или не совсем живых. Сущих.
Я медленно, с нечеловеческим скрипом в каждом позвонке, повернул голову. Гришка сидел на краю подобия кровати, потирая виски. Его обычно неопрятные волосы торчали во все стороны, словно гнездо разъяренных ос. Лицо было землистого цвета, под глазами — фиолетовые мешки, достойные отдельного багажного места. На нем была только рубаха, и та — навыпуск и заляпана чем-то темным. Он смотрел на меня взглядом человека, видевшего изнанку мироздания и оставшегося этим глубоко разочарованным.
— Гриш… — попытался я выдавить что-то вроде приветствия. Получилось нечто среднее между предсмертным хрипом и шипением лопнувшего меха.
— Не Гриш! — отрезал он резко, но тут же поморщился от собственной громкости. Осознав ошибку, из-за которой я тоже пострадал — черепную коробку засверлили с утроенной силой — он понизил голос до зловещего шепота: — После этого… этого мероприятия… я больше не Гриш. Я — Григорий. Григорий Васильевич. Я поклялся всем духам Скальнолесья, Тьмы и даже этой дурацкой Системе — больше. Никогда. Не пить. С тобой. Самогон. На магической поганке. Никогда, слышишь?
Он ткнул в мою сторону дрожащим пальцем.
— Понимаешь, что это было? — продолжил он. Его глаза дико блестели в полумраке. — Это не просто бодун, Микки. Это… это экзистенциальный кризис в бутылке! Это когда твоя печень подает на тебя в суд духов за жестокое обращение! Это когда из тебя выходит не похмелье, а целая демоническая сущность, обиженная на качество субстрата! Последствия… — он содрогнулся, — …страшные. Непредсказуемые. Я до сих пор чувствую, как у меня в левой пятке поет хор гномов-альбиносов. А в правом ухе… — он замолчал, боясь продолжать.