Целый час мы двигались по лесной тропинке. Воздух за городской стеной пах свободой, влажной землей и… тлением. Лунный свет серебрил холмы, усеянные темными силуэтами полуразрушенных склепов. Выглядело это атмосферно, жутковато и вполне себе по-гробничному. Я уже мысленно готовился к зомби, скелетам или, на худой конец, к особо злобным летучим мышам. Вообще, наличие такого данжа немного смущало, ведь мы находились в Скальнолесье, а тут немного не та флора и фауна. Сакура лишь пожимала плечами, а спрашивать Бурого или Спайка было глупо — у них знаний не больше нашего.
Сакура шла впереди. Ее фигура, окутанная плащом, казалась неотъемлемой частью этой ночи (у неё точно должен быть какой-то навык маскировки в сумерках!). Бурый тяжело дышал за моей спиной, а Спайк на плече тихонько потрескивал, словно миниатюрный детектор аномалий.
Мы почти подошли к самому большому и мрачному склепу, чей заваленный камнями вход зиял, как черная пасть, когда Сакура резко остановилась. Она достала из складок плаща пергамент — тот самый квест из Гильдии — и прищурилась, вчитываясь в текст при лунном свете. Ее брови медленно поползли к волосам.
— "Опять что-то не так?" — пронеслось у меня в голове. Мерзкое предчувствие скребло когтями по спине. Казалось, само Скальнолесье затаило дыхание.
— Нам не сюда, — отрывисто бросила Сакура, сворачивая пергамент. Она резко развернулась, и ее алый взгляд метнулся в сторону густого, почти непроходимого леса, подступавшего к холмам с севера. — Данж сместился. Или… изначально появился там. — Она ткнула пальцем в черную стену вековых дубов и колючего подлеска. — Система помечает его как "Зараженная Чаща". Его уровень 18. — я же не поверил в это. Как это данж может сместиться? Что за бред? Наверное, вампирша немного заблудилась, а, чтобы не казаться дурой, выдала такое. Единственное, что напрягало — это серьезность вампирши.
Без лишних слов Сакура свернула с тропы и шагнула в чащу. Бурый недовольно заворчал, раздвигая толстые ветви своими лапами. Я последовал за ними, чувствуя, как влажные листья хлещут по лицу, а корни ветвятся под ногами, мешая нормально двигаться. Лес был неестественно тихим. Даже сверчки не стрекотали. Только наши шаги хрустели по валежнику, да ветер шелестел в кронах где-то высоко-высоко.
Не прошли мы и пятидесяти шагов, как Сакура снова замерла. Она подняла руку, сжимая кулак — сигнал "тихо". Ее взгляд скользил по темноте, став очень напряженным и острым.
— Мы внутри, — прошептала она так тихо, что я едва разобрал. — Граница данжа пройдена. Будьте на готове.
Мое сердце гулко стукнуло о ребра. "Внутри"? Никакого перехода, никакого мерзкого ощущения смены локации, как было до этого. Просто лес… ставший вдруг смертельно опасным. Все мышцы напряглись. Бурый насторожил уши, и его ноздри раздулись, ловя запахи. Спайк на моем плече замер. Мой любимчик был готов не только озадачить мобов ударом тока, но и принять свою истинную форму, в которой его возможности значительно вырастут.
Тишина стала абсолютной. Даже ветер стих. И вот тогда я услышал. Сначала — легкий шорох в кустах слева. Потом — справа. Зашевелились ветки впереди. Что-то маленькое, шустрое.
Из густой заросли папоротника, не более чем в десяти шагах от Бурого, выпорхнуло… ну, существо. Маленькое, пушистое, с пушистым хвостом-помпоном. Это была белка, хотя точнее, не совсем обычная. Ее шкурка была не рыжей, а удивительным контрастом черного и ослепительно белого, как смокинг. Она села на задние лапки, передние сложила на груди, и устремила на Бурого большие, круглые, черные глазки-бусинки. Ее носик задорно подергивался, а острые передние зубки стучали: "Тук-тук-тук-тук".
— Оооо, — не удержался Бурый. Его медвежье сердце мгновенно растаяло. Он забыл про боевую стойку, про опасность данжа. — Смотрите какая малявочка! Привет, крошка! Ты потерялась?
Он сделал шаг вперед, и огромная лапа потянулась, чтобы, видимо, погладить милашку. Я хотел крикнуть "Стой!", но горло перехватило. Сакура лишь сузила глаза, рука уже лежала на рукояти "Когтя".
Белка… нет, это существо… перестала стучать зубками. Его черные глазки вдруг утратили всю свою "милоту". В них вспыхнул холодный, хищный интеллект и чистая, неразбавленная агрессия. Рот растянулся в неестественно широкой, жутковатой улыбке, обнажая не два, а целый ряд острых, как иглы, зубов — все 132 штуки, если верить моим глазам.
— Бурый, отойди! — заорал я, но было поздно.