Однако для меня её слова были еще более неприятны. Если в коридоре вампирша предупреждала меня об опасности заранее, то вот теперь, как я понимаю, роскоши обнаружителя неприятностей займет мой любимый хвост шизофреника. И нет, я благодарен своему хвосту (ну, почти), ибо выручал из неприятностей он ни раз и ни два, однако все-таки при выборе я бы предпочел положиться на восприятие Сакуры, а не абстрактную интуицию.
Бурый, все еще похожий на подбитого медведя (ну, потому что он и был подбитым медведем), угрюмо фыркнул и потоптался на месте. Шерсть на его боках местами еще дымилась от кислоты первого уровня. Спайк, мой верный паучий ершик, замерцал на моем плече тревожным желтоватым светом — явный сигнал "Опасность! Не лезь!".
— Бурый, — команда Сакуры прозвучала резко, без вариантов для обсуждения. — Ты первый. Танк, щит… ну, то, что от него осталось. Пройди несколько метров, посмотрим реакцию. Микки, будь готов с зельями. Спайк, будь готов поджарить любую тварь, что покажет свою моську.
Бурый выдавил что-то нечленораздельное. Видимо, медвежье "опять я?". Но спорить с разгоряченной вампиршей после грибного ада — себе дороже. Он нехотя ступил лапой в мутную жижу. Вода едва доходила ему до колен, но "плюх" был таким густым и противным, что у меня сжался желудок. Да блин! Если бы я бомбочкой в воду прыгнул, меньше бы шума было! На месте Бурого, я бы уже развернулся и запрыгнул обратно на платформу, но этот… сделал шаг. А затем еще один. Тишина. Только бульканье пузырей газа и чавканье грязи под его тяжелыми лапами.
— Видишь? — начала было Сакура, но тут Бурый замер. Не просто остановился. Застыл, как вкопанный. Медвежья морда повернулась вниз, в мутную воду прямо перед ним. Глаза расширились, шерсть на загривке встала дыбом. Он не рычал. Не ревел. Просто… смотрел. С немым, животным ужасом.
— БУРЫЙ?! — крикнул я.
Не прошло и секунды.
Из воды ПРЯМО ПЕРЕД НИМ, с чудовищным всплеском грязи и пены, взметнулось НЕЧТО. Это было… ну, представьте креветку. Только если эту креветку скрестили с экскаватором, покрасили в грязно-болотный цвет с ржавыми разводами и накачали стероидами размером с грузовик. Панцирь — бугристый, покрытый тиной и какими-то ракушками. Длинные, жилистые усы-антенны дергались в воздухе. И клешни… О, Боже, КЛЕШНИ! Каждая — под полтора метра, массивная, с зазубренными, как пила, внутренними краями. Они сверкнули в тусклом свете Спайка, как гильотины из кошмара сантехника.
Но самое жуткое — глаза. Две огромные, бездонно-алые точки, горящие холодным, абсолютно лишенным разума хищным светом. Они были прикованы к Бурому. И в них читался только один примитивный импульс: "ЕДА".
ЩЕЛК!
Звук смыкающихся челюстей прозвучал, как выстрел. Одна клешня вцепилась Бурому в выставленную вперед лапу! Металл наплечника скрипел и прогибался под страшным давлением. Бурый взревел от боли и неожиданности, инстинктивно занес свободную лапу, чтобы вмазать этому переростку-гамбасу по хитиновой роже.
И тут случилось то, чего я больше всего боялся. Креветка-монстр (табличка над головой опознавала тварь, как "Глубинный Клешнежор", и это звучало очень солидно!) не стала ждать удара. Она РВАНУЛАСЬ назад, в воду, утаскивая Бурого за собой! Мощные мускулы под панцирем сработали как лебедка. Бурый, несмотря на всю свою медвежью мощь, потерял равновесие. Его здоровенная туша наклонилась вперед, вторая лапа безнадежно заскользила по скользкому дну. Вода уже хлестнула ему по груди. В его глазах мелькнул чистый, первобытный ужас существа, понимающего, что его сейчас утянут на дно и сожрут заживо. Но… он не упирался, сопротивляясь поползновениям Клешнежора, и это было странно. Хотя сопротивление все равно было номинальным, ибо но его тащило, как щенка в ванну, только ванна была километровой глубины и кишмя кишела такими же тварями.
— НЕ ДАМ! — пронзительный, ледяной вопль Сакуры разрезал болотную мглу. Она не раздумывала. Не оценивала уровень твари (а Система услужливо выдала: "Глубинный Клешнежор, Ур. 20"). Она была просто красной молнией. Ее Коготь Ночного Змея, окутанный алым маревом магии крови, пронзил воздух и вонзился ТОЧНО в узкую щель между панцирем туловища и маленькой, уродливой головкой монстра. Раздался хруст хитина и противный, влажный хлюп.
Клешнежор вздрогнул всем телом. Алые глаза бешено заморгали. Хватка клешни на мгновение ослабла. Этого мгновения хватило!
— ПЕЙ! — заорал я, уже подскакивая к борющейся паре. В руке — флакон исцеляющего зелья. Не думая, я сунул горлышко в оскаленную от боли и ужаса пасть Бурого и вылил все содержимое. Золотистая жидкость хлынула внутрь. Почти сразу Бурый рванул застрявшую лапу с нечеловеческой (нечемедвежьей?) силой. Хитин треснул! Он вырвался!