Несколько секунд она молчала, вглядываясь в меня, будто пытаясь найти подделку.
— Ты… — наконец выдавила она. — Ты кто и что сделал с моим ворчливым, грязным, вечно озабоченным арендной платой мышаком? Верни его немедленно! Он хоть и зануда, но уже почти свой!
Я не сдержался и рассмеялся. Ее реакция стоила двух потраченных золотых.
— Все еще я, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и бархатисто, как тому учил эльф-продавец (нет, конечно, я просто старался не сфальшивить). — У меня случился небольшой апгрейд. Как, впрочем, и у тебя, как я понимаю.
Она продолжала смотреть на меня, словно на пришельца. Я видел, как ее взгляд скользнул по моему костюму, оценивающе задержался на ткани, крое, на моей внезапно белой и ухоженной шерстке.
— Кажется… нам о многом надо поговорить, — наконец выдохнула она. В ее глазах читалось уже не только изумление, но и любопытство, и тень той самой старой, знакомой подозрительности.
— Тогда, — сказал я, удобно устраиваясь на стуле рядом с ее кроватью и закидывая ногу на ногу, — с твоего разрешения, я начну рассказ. Думаю, тебе будет интересно узнать, что пока ты тут отдыхала, я чуть не взорвал пол-леса, лег параличом на пятнадцать минут и… нашел неплохого портного.
Я ухмыльнулся ее ошеломленному выражению лица. Да, сегодня определенно был хороший день.
Рассказ занял прилично времени. Я опустил лишь самые мрачные детали вроде пятнадцатиминутного паралича, сосредоточившись на смешном: на своей новой белизне, на реакции пьяниц, на идиотском провале с первой попыткой создать «Гремучую смесь» и на то, как потом пришлось оттирать с шерсти землю. Сакура слушала, изредка вставляя едкие замечания, но в целом ее настроение казалось… приподнятым. Она даже похвасталась своей новой «ядерной кнопкой», с гордостью демонстрируя описание Кровавой Дезинтеграции. Я свистнул, искренне впечатленный. Это была чертовски мощная способность, которую нужно было использовать с умом.
Но потом разговор неизбежно зашел о ней. О том, что она увидела и, конечно, о Веронике. И мое настроение, которые сильно приподнялось от говорящей и практически здоровой Сакурой, рухнуло вниз, как подстреленная утка.
Я слушал, как она с неподдельным состраданием в голосе рассказывала о той испуганной девочке в грязном платье. О ее боли, ее ненависти, ее одиночестве. И в моей душе что-то сжималось в холодный, твердый комок.
Я видел ее искреннюю радость за подругу. Видел ее новый уровень, ее имбовую способность. И всё это было отравлено одной-единственной мыслью, которая гвоздем засела у меня в голове: она отказалась от легкой силы, ради призрака.
Я наконец вышел из ее комнаты. Дверь закрылась за мной с тихим, окончательным щелчком. Я замер в полутемном коридоре гильдейского лазарета, прислонившись лбом к прохладной каменной стене. Эйфория от удачной сделки, от нового костюма, от ее пробуждения — всё это испарилось, оставив после себя горький, металлический привкус на языке.
– “Она просто не понимает”, — пронеслось у меня в голове, пока я медленно, словно плетью, брел по улицам Перекрестка обратно в сторону таверны. Я уже не замечал оглядывающихся прохожих, не реагировал на возгласы удивления. Белый мех и черный костюм потеряли всякую важность.
Она увидела жертву. Испуганного ребенка. А я… я увидел хищника. Гладкого, смертоносного, вышколенного. Она рассказала мне историю, полную страданий, и, кажется, ждала, что я проникнусь. А я услышал в ней лишь одно: эта девочка, которую все использовали, в ответ научилась использовать всех. Сначала бандиты, потом Шах, потом Арсен… Каждого, кто давал ей силу или крышу над головой, она в итоге предавала. Потому что в ее мире не было места благодарности. Там были только расчет и ненависть.
Арсен, по словам Сакуры, относился к ней почти как к дочери. Хвалил, гордился, давал всё. А она отравила ему кофе. Холодно, расчетливо, без тени сомнения. Разве можно такое простить? Разве можно такому доверять?
Сакура говорила о «сломленной душе», которую нужно спасти. Но перед моим взором было лишь идеальное оружие, которое рано или поздно выстрелит в руку того, кто его держит. Её поступок казался мне не милосердием, а наивной, смертельно опасной сентиментальностью. Собаку, которую пнули, можно приручить лаской. Но волчицу, которая с детства знает только вкус крови и закон сильного, нельзя приручить ничем. Она либо сожрет тебя, либо, в лучшем случае, уйдет при первой же возможности.
И мы теперь обязаны её воскресить? Стать её новыми «боссами»? Новыми мишенями для её неизбежного предательства?