"В доме погасли огни…"
"Пчелки затихли в саду…"
"Рыбки уснули в пруду…"
Мышак замер. Дрожь в плечах стихла. Он медленно поднял голову, уставившись на меня широкими, мокрыми от слез глазами, полными немого изумления. Я избегала его взгляда, глядя куда-то поверх его головы, продолжая петь, чувствуя, как розовый браслет на запястье чуть теплеет, будто подпевая:
"Месяц на небе блестит…"
"В колыбельку твою глядит…"
"Стали глазки закрываться…"
"Сладко-сладко спать ложиться…"
Голос креп, мелодия висела в тихом воздухе таверны. Я пела, а он слушал, завороженный, его дыхание постепенно выравнивалось, становилось глубже. Груз утраты, паники и боли, казалось, понемногу отступал, смываемый этой простой, человеческой нежностью, которую я сама считала в себе похороненной.
"Лучики лишь только зайдут…"
"Солнышко в окны взойдет…"
"Ты утром опять проснешься…"
"Веселым и бодрым очнешься…"
Последняя строчка замерла в воздухе. Я замолчала. Неловкость накрыла меня волной. Что я наделала? ПЕЛА? ЕМУ? Будущая Богиня Нежити пела колыбельную какому-то трактирщику-крысе?!
Но глядя на него, на его успокоившееся, хоть и заплаканное лицо, на глаза, в которых появилась не просто пустота, а усталая благодарность, я не смогла рассердиться. Он выглядел… изможденным до предела.
— Спасибо, — прошептал он хрипло. — Я… я не знал, что ты…
— Молчи, — отрезала я резко, снимая руку с его плеча, будто обожглась. — Просто… иди спать. Выглядишь, как зомби на рассвете. В буквальном смысле. — Я указала когтем на лестницу. — Марш в кровать. Сейчас же.
Он не стал спорить. Кивнул, словно ребенок, подчиняясь авторитету. Поднялся, бережно взял клубочек паутины Спайка и поплелся к лестнице, пошатываясь. Я смотрела ему вслед, чувствуя странное смешение эмоций: остатки раздражения на себя за эту сентиментальную слабость, смутное беспокойство за него и… что-то еще. Что-то теплое и неуместное, исходившее от розового браслета и отзвуков только что спетой колыбельной.
Когда шаги затихли наверху, я осталась одна в тишине таверны. Розовато-золотистый свет "Лунного Сияния" мягко ложился на стойку и пустые столы.
"Что со мной не так?" — пронеслось в голове. Я — Кровавая Сакура. Мне не положено утешать и петь колыбельные! Мне положено сеять страх и добиваться власти! Этот крысеныш… он меня размягчает. Своей глупостью, своей нелепой храбростью, своим… горем.
Я сжала запястье с браслетом. Моя сила была под контролем. Я была готова к высокой зоне. К настоящим испытаниям. Но теперь путь туда лежал не только через монстров и данжи. Он лежал через этого "милого неудачника" с его читерской прокачкой и разбитым сердцем из-за паучка. И я, похоже, была втянута в эту историю глубже, чем хотела бы признать. Глубже, чем могло вместиться в образ холодной Богини Нежити. Мысль была пугающей. И… странно, не до конца неприятной. Я фыркнула, отгоняя сомнения, и принялась яростно тереть стойку тряпкой, будто могла стереть и эту досадную слабость, и розоватый отблеск на полированном дереве. Пусть только вспомнит об этом завтра… Пусть только вспомнит…
Глава 25
Сознание возвращалось медленно, цепляясь за обрывки кошмара, как паук за дрожащую нить. Вспышка. Писк. Пустота… Спайк. Комок подкатил к горлу, знакомый и жгучий. Я зажмурился, пытаясь выдавить образ, но вместо него в ноздри ударил запах. Не привычная затхлость моей койки в углу, смешанная с пылью и старым деревом. Нет. Что-то… другое. Легкий, навязчивый холодок полынной горечи, пыльных страниц и… едва уловимая сладковатая нотка увядающих лилий. Сакура.
Я открыл глаза. Тусклый утренний свет пробивался сквозь плотные шторы, выхватывая из полумрака знакомые очертания комнаты: сундук, стол с хаосом свитков и флаконов, вешалку с ее черным плащом. Но угол, в котором я проснулся… был не мой. Я лежал не на своей потертой, вечно скрипящей койке у стены, которую прикупил относительно недавно за скромные двадцать серебряных… Я был здесь. На ее кровати. Аккуратно застеленной, с тяжелым одеялом, которое теперь давило на меня, как чужая кольчуга.
Черт. Вчерашняя пустота, боль и та колыбельная… Видимо, я просто рухнул на ближайшую горизонтальную поверхность в полубессознательном состоянии. И ближайшей оказалась ее кровать. Мысль заставила меня внутренне сжаться. Она пела мне, уступила место для сна (хотя могла просто выкинуть), а я еще и постель занял. Класс. Просто классный сосед, Иван. "Милый неудачник" — это еще мягко сказано.
Я с трудом поднялся. Тело ныло, как после драки с троллем. Опаленная шерсть на плече саднила. Физически — разбит. Душевно — вывернут наизнанку. И теперь еще эта бытовая неловкость поверх горя. Я посмотрел на свою койку в углу. Она стояла нетронутой, одеяло скомкано. На контрасте с идеальным порядком на постели Сакуры мой угол выглядел особенно убого. Правильно говорят, что женские руки способны творить чудеса в быту!