...
Стоит ли упоминать, что и весь последующий день он ощущал себя абсолютно разбитым. Собрав остатки сил и стиснув зубы, кое-как поднялся с постели. Затем дрожащими руками сварганил завтрак, неряшливо оделся и, еле переставляя ноги, выковылял из квартиры. Преодолев отдающие сыростью подъезд и двор, добрался до улицы. Там, как ни в чём не бывало, в кронах деревьев играло солнце, иногда налетал свежий бриз, а по дорожкам тут и там бродили стайками местные и отдыхающие. Выдался вполне погожий апрельский день, вокруг мерно и безмятежно дышал городок у моря, - но Ивану было совсем не до этого. Ему бы до службы ещё добраться...
На службу в итоге на полчаса опоздал - выговор, головная боль, смятение и подавленность.
Товарищ по работе, охотно выслушав его сбивчивое повествование, сказал, что при таких вот видениях лучше всего пойти в церковь. Поставить свечку, подумать о чём-то хорошем. Благо, храм располагался недалеко, в него можно было заскочить хоть на обеденном перерыве. Иван выслушал коллегу, покивал в ответ, но в храм не пошёл, решил действовать иначе. Во время обеденного перерыва он к доктору на приём записался. Забрёл в районную поликлинику, отстоял небольшую очередь, устало назвался в окошке: "Долженко Иван", - получил свою амбулаторную карту и был записан на приём к невропатологу, которому можно было бы всю "историю болезни" (Ивана коробило от этих терминов) свою изложить. Врач равнодушно Ивана послушал, осмотрел, что-то про себя поразмыслил, поначеркал едва разборчивые каракули в предоставленной ему медкарте и выписал даже не один, а целых два препарата, оказывающих нужный умиротворяющий эффект.
Тем же вечером таблетки были приняты. Но видения не прекратились. Только углубились и дополнились всяческим неконтролируемым бредом про падения в бесконечную пропасть в состоянии полного паралича, оцепенения и паники, без возможности за что-либо даже уцепиться.
После трёх дней (вернее, ночей) таких таблеточных трипов, Иван всё же бросил принимать опостылевшие и сводящие с ума пилюли, смыл все жёлтые и розовые кругляшки в унитаз.
И отправился всё же в церковь - как было завещано ему коллегой и как стало подсказывать ему внутреннее устремление. Не поленившись и собравшись с духом, явился в храм перед работой, с утра. Не успело ещё солнце как следует оторваться от горизонта, а он уже стоял внутри церкви и, вдыхая ароматы свечей и ладана, рассматривал иконы. Заметил и небольшую очередь смиренных прихожан, что уходила к священнику, облачённому в церемониальные, отливающие золотом одежды, и каким-то образом догадался, что это - на исповедь. В конце очереди были сухонький дедушка и тётенька с младенцем на руках (хоть она и выглядела уже уставшей от жизни, навряд ли ей стукнуло намного больше недавно закончившего институт Вани).
Наш герой скромно пристроился в этом хвосте и пытался разглядеть, что же творится с другого краю этой вереницы прихожан; что́ и, главное, как там делается.
Свет раннего, ещё не распалившегося во всей мощи и ярости cолнца мерно лился в узенькие проёмы окон-бойниц, проникая по лучику, небольшими полосками внутрь церкви, оставляя отблески-зайчики на полах и колоннах, искрами разлетаясь от золочёных предметов убранства.
Вот и дедушка уже пошёл совершать своё таинство, а Иван начал мяться с ноги на ногу, нервозно ожидая своего часа, своей участи, будто предстояло ему никак не меньше, чем усекновение главы. Однако перед ним была ещё дама с ребёнком. И вот как раз эта дама невзначай обратилась к Ване, глядя на него снизу вверх, из-за своего крайне невысокого роста.
- Вы в первый раз сегодня? - с искренним любопытством спросила она.
- В первый, - скомкано ответствовал Ваня.
- Ничего не бойтесь, всё мирно пройдёт, хорошо, на душе легче станет.
- Хотелось бы, - выдохнул Ваня. - Хотелось бы...
- Подержите его, пожалуйста, - она протянула своему невольному собеседнику младенца. - Вот так, аккуратненько возьмите, вот так.
Наш герой принял свёрнутого спящего кроху, а дама всё продолжала разговор, поправляя платочек и что-то ища в своей сумке.
- А я здесь регулярно, знаете. И какой только грех с души не спадёт, не растает, не снимется. И какой камень с сердца падает... Я уже почти всё сняла, обо всём рассказала. И как мужу изменяла... И как мать поносила последними словами... И как у отца деньги украла... А у отца этого вот, - она кивнула на младенца, - деньги вымогала. Клянчила, как могла. От безысходности всё, от безысходности.
Не старая ещё особа, похоже, решила впридачу и перед соседом по очереди исповедаться, излить вновь - хоть на кого-то, лишь бы тот слушал, - всю черноту из сердца. Ваня застыл под этим дождём из слов. Правда, трогала его даже не череда вполне стандартных грехов, в коих повинны 88,8% людей, - задела и сковала его мысль, проклюнувшаяся в нём самом.
- А о чём я буду рассказывать? - с неподдельной тревогой вопросил он.
- А вы что, не подготовились? - укоризненно спросила тётенька.
И видя виноватость в лице Ивана, сразу дополнила:
- Подготовиться надо. Все грехи вспомнить. Записать на бумажку, вот как у меня.
Растерянный юноша, мельком глянув на белеющий в её руках сложенный втрое или вчетверо тетрадный лист, хмыкнул и сказал:
- Тогда я в следующий раз к исповеди приступлю. А сейчас могу просто подержать для вас ребёночка.
- Ой, спасибо, - последовал ответ. - Ну, я пошла.
Иван же немного удалился, отойдя с младенцем в боковой придел храма. Там он зажёг и расставил по нужным местам заранее приобретённые свечки, осенял себя крестом, вдыхал запахи из лампадки и всматривался в представленные в изобилии вокруг образа - образа вроде благие, но...
Внутри Вани зрел, проявляясь перед его мысленным взором, образ чего-то чёрного, мрачного и вездесущего, неумолимого и везде проникающего. Того, от чего ему не скрыться.
Приходило горькое ощущение. Ощущение конца. Чувство того, что жизнь кончается не завтра, а уже сейчас. Пускай она продлится ещё сорок лет или больше. Но в ней не будет уже ничего интересного, выдающегося, удивительного. Всё будет по накатанной, уныло, избито и буднично.
Юность кончилась, третий десяток пошёл. Надо пахать, чтобы жить, работать, существовать, выбивать с мозолью копеечку.
Ваня с жалостью глядел на ребёнка в своих руках. Этой крохе ещё предстоит вкусить всю постылость и праздность этого мира.
Но всё же старался найти в окружающих картинах, в самом воздухе божьего дома - да и в самом себе - что-то светлое, приободряющее.