– Не налью. Нужно потерпеть.
– Я сам знаю, что мне нужно, мать твою. Я плачу тебе деньги, а ты… Я тебя из помойки вытащил, дал хорошую работу. Если бы не я, протирал бы ты портки в каком-нибудь поганом институте, влачил жалкое существование, копейки считал, сшибал рубли до получки. И после этого ты мне говоришь…
– Сегодня сюда приедет Казакевич. Вы должны быть в форме. Впереди важное мероприятие.
– Я и пьяный не промахнусь, когда плюну ему в морду. Ставь бутылку, я сказал.
Боков поднялся, прошел в кухню, открыл дверцы полки. Он сдвинул в сторону жестяные пакеты и банки с крупой. Банки прятали за собой высокую бутылку пшеничной водки. Боков взял бутылку, стакан, вернулся в комнату. Он поставил водку посередине стола, придвинул к Тимонину стакан. Тот бережно взял в руки бутылку, отвинтил пробку, плеснул прозрачную жидкость в стакан. Подумал и добавил ещё немного.
– А себе почему стакан не поставил?
– Не хочу, – покачал головой Боков.
– Раньше ты не брезговал пить со мной.
Тимонин взял стакан в руку, посмотрел водку на свет, вдохнул её аромат и зажмурился от удовольствия. Залез в стакан пальцем и выловил из него крошечную мошку.
– Ты уверен, что все получится? – спросил Тимонин. – Что все будет так, как мы планируем?
– Гарантии дать никто не может, – кивнул Боков. – Если Девяткин сможет убедить Казакевича, если заманит его сюда, дело в шляпе. Но если Казакевич не поверит Девяткину, будут осложнения. Жаль, у меня нет таких друзей, как Девяткин. Он ещё и не на такое способен.
– Расскажи-ка ещё раз все то, что произошло в доме у этих фашистов. Я ведь ни хрена не помню. Ни лиц, ни разговоров, ни имен…
– Хорошо расскажу. Только…
– А, понял.
Тимонин взял бутылку, перелил в неё водку из стакана. Руки слегка подрагивали. Он крепко закрутил пробку, вздохнул и передал бутылку Бокову.
– Убери с глаз долой. Как-нибудь потом выпью. Через два месяца. Раз нельзя… Значит, так тому и быть.
Девяткин достал из сумки видеокамеру, пульт дистанционного управления и соединительный шнур. Через минуту он подключил камеру к телевизору. Взволнованный Казакевич хлебнул коньяка, развалился в кресле и впился глазами в экран.
Все та же полная женщина, связанная веревками, бьется на кровати. Крупным планом взят нож. Острое лезвие касается груди, делает надрез кожи. Еще один надрез. Кто держит в руках холодное оружие? Отснятый материал не дает ответа на этот вопрос. Вот женщина затихла, кажется, смирилась с близкой смертью. Полные бедра порезаны вдоль и поперек. Кровь стекает на скомканную простыню. Лицо искажается от боли. Тошнотворное, омерзительное зрелище. А вот Тимонин в обнимку с каким-то бритым наголо сукиным сыном вливают в себя стопки с водкой.
– Что это за лысый хрен?
– Боюсь, личности тех мужиков, что оказалась рядом с Тимониным в тот роковой вечер, трудно будет установить. Судя по виду, какие-то пропойцы.
– Или уголовники со стажем.
– Прошу обратить внимание на одну очень важную тонкость, – вставил слово Девяткин. – Снимали относительно недорогой видеокамерой на восьмимиллиметровую пленку. Формант аналоговый, а не цифровой. При съемках на цифровую камеру можно смонтировать все, что угодно. А здесь монтаж полностью исключен.
Казакевич, стараясь не моргать глазами, неотрывно смотрел на телевизионный экран. Девяткин прав, запись подлинная, это без очков видно. Крыть нечем. Но какая же мерзость на кассете. А Тимонин каков… Вроде, изучаешь человека вдоль и поперек, работаешь с ним годами. А потом выясняется, что ты был слеп, ни черта не разглядел.
Господи, спаси. Вот Тимонин сидит на кровати рядом с умирающей женщиной. Вертит в руках страшный охотничий нож с изогнутым клинком. Подносит клинок к губам, слизывает языком кровь. И улыбается… По спине Казакевича пробежали такие крупные мурашки, что их, пожалуй, килограммами собирать можно.
– Хватит, – сказал Казакевич. – Хватит этого. Я не извращенец, не ловлю кайф от таких зрелищ. И ещё я недавно позавтракал.
– Возможно, вся эта резня – не что иное, как приступ болезни. Следствие сильной контузии, которую Тимонин получил в Афганистане.
– Контузии? Странно, он ничего не рассказывал мне о контузии. Но как бы то ни было, существа дела его болезнь не меняет. И ту женщину уже не воскресишь.
Девяткин отсоединил камеру от телевизора, положил её в сумку, туда же отправил пачку фотографий.
– Как вы понимаете, не могу вам оставить эти сувениры, – сказал он.
– Разумеется, – вздохнул Казакевич.
– И ещё один момент, – Девяткин уставился в потолок, изображая напряженную работу мысли. – Я долго не мог понять, откуда взялись эти кавказцы, которые охотились на Тимонина. Я встретил их в больнице. Там у нас случалась перестрелка. Затем наши пути пересеклись в Волгограде. На мое счастье, все кавказцы подорвались на гранате. Но только теперь, когда мне стали известны обстоятельства дела, все встало на свои места. Думаю, один из этих кавказцев – бывший сожитель или муж той порезанной женщины. Он собрал своих родственников или друзей, чтобы отомстить за смерть любимой.
Казакевич горячо закивал головой.
– Тут я с вами полностью согласен. Дикий народ. Если у кавказца зарезать барана, то и тут кровной местью запахнет. А уж за любимую женщину жизни лишить, они обидчику сердце вырежут. Ясное дело, они охотились за Тимониным, чтобы отомстить за смерть этой бабы. Кстати, по таким дебелым блондинкам черножопые просто стонут.
– Короче, тут все ясно, – подвел итог Девяткин.
– Почему же он не дал мне знать, когда случилась… Эта беда? Я бы мог помочь с документами. Морально поддержать. И вообще, мы старые друзья. Даже обидно…
– Тимонин испугался, запаниковал, наделал много глупостей. Он переезжал с места на место, заметал следы. Кроме того, он не хотел ставить под удар вас, а также Ирину Павловну. Есть ещё одна причина. Тимонина преследовали проклятые кавказцы.
Девяткин сделал паузу и приступил к главному. По его словам выходило, что Тимонин не чувствует себя в безопасности. Через знакомых он обзавелся паспортом на чужое имя и теперь собирается отбыть за границу. Возможно, на несколько лет. Возможно, навсегда. Медлить с отъездом нельзя ни дня. Однако он не может оставить на произвол судьбы бизнес, созданный годами напряженной работы.
Поэтому Тимонин принял следующее решение: он передает основные и дочерние фирмы, банковские счета и всю недвижимость в доверительное управление Казакевича. Так сказать, оставляет его на хозяйстве, потому что безраздельно доверяет своему партнеру и не видит другого человека, на которого можно было бы положиться в этой ситуации. Казакевич от счастья был готов взвиться под потолок, но вместо этого лишь скромно опустил глаза, кивнул головой: «понимаю». Теперь Казакевич должен подготовить бумаги, необходимые для передачи дел, и сегодня же вечером встретиться с Тимониным, чтобы все оформить. Один на один, без свидетелей.
– Успеете подготовить документы? – спросил Девяткин.
– Разумеется, что тут успевать? – всплеснул руками Казакевич. – Я ваш вечный должник. Вы прекрасно поработали. Гонорар назначьте себе сами, а я заплачу.
– Спасибо. Я подумаю над суммой.
Девяткин встал, набросил на плечо ремень сумки, шагнул к двери.
– В девять вечера к метро «Текстильщики» приедет Боков. Он знает дорогу. Никого из охраны с собой не брать. О нашем разговоре…
– Разумеется, разумеется, – Казакевич приложил палец к губам.
Когда Девяткин ушел, но Казакевич не сразу приступил к делу. Он сел на подоконник. По оконному стеклу ползли дождевые капли, за дальними домами слышались раскаты грозы. Ломаная линия молнии прочертила небо. Казакевич сказал себе, что все на свете приходит к людям, которые умеют ждать. У терпеливых людей сбываются самые смелые мечты.
Но он не из тех натур. Он не сумел набраться терпения. Когда исчез Тимонин, Казакевич задергался, начал строить версии одна глупее другой. Тимонин знает о покушении… Тимонин начал затеял хитрую комбинацию, многоходовку… Ни черта он не знал, ни черта не готовил. Казакевич сам запугал себя, имел глупость связаться с Валиевым и его командой заправских палачей. Вообще же, Казакевич наделал массу опасных глупостей. По его приказу убили бывшую любовницу Тимонина Аду Яхонтову.