Промучившись около часа, он не выдержал напора энергии естественных желаний, схватил волейбольный мяч и побежал к соседу.
Время пролетело несправедливо быстро. Когда Витек вернулся, его отец уже сидел в кухне и хмуро пережевывал опостневший после Витька кавардак.
- Ты опять по-свински повытаскивал мясо? И, конечно, пошел играть, не выучив уроки!
- Откуда ты знаешь? Может я выучил!
- Давай дневник.
Витек обреченно поплелся за обличительными материалами предстоящего разбирательства. Проходя мимо телефона, ему открылось правильное решение, и он набрал номер.
- Семен Иванович? – негромко проговорил он, - Здрасьте, это Витек! Папа уже пришел и попросил вас перезвонить через пару минут, если вы не против сыграть с ним партийку в шахматы.
Совесть легким укором пожурила его, но ставки были велики. Со спокойной уверенностью выбросив проблему дневника из головы, Витек вновь задумался над трагедией Танькиной судьбы.
И минуты не прошло, как телефон задушевно затренькал и вскоре раздался отцовский бас.
- О, привет! Ну, конечно, о чем разговор! Щас заскочу!
Воспитание было перенесено на неопределенный срок.
Но что-то случилось с прежде такой ясной гладью видений грядущего. Витек нахмурился, предельно сосредотачиваясь, но одни видения перекрывались другими, все почему-то постоянно менялось, и картина становилась совершенно неразличимой. Что случилось? Неужели он теряет свой дар? На этот вопрос он получил исключительно четкое прозрение: не только Санина сеструха, но и ее подружка и парень этой подружки и все неисчислимые подружки этого парня в неописуемом азарте занимались передергиванием нитей будущего.
До глубокой ночи Витек не оставлял отчаянных попыток. Но число посвященных с каждым часом росло все быстрее.
На утро будущее заволокло совершенно непроглядно, как и небо, хмуро застланное низкими тучами. Не разбуженный утренним солнцем и рано уходящими на работу предками, Витек почти безнадежно проспал и, не завтракав, убежал в школу.
- Вот на фига же ты проболтался сеструхе? – угрюмо осведомился Витек у друга на контрольной по геометрии, что характеризовало чрезвычайность ситуации.
- А чо?
- Она, блин, всему научила свою подружку, а та…
- Ну и чо?
- А то, что я, например, больше ничего не вижу. Только то, что вот-вот должно случиться.
- У меня тоже… Неужели это потому, что сеструхе сказал?
- А ты как думаешь, козел? Теперь каждый может предвидеть! И все, что ему не понравится, начинает изменять! Если уже сейчас так все перекрыло, то что же дальше будет?
- Вот, зараза… - Саня виновато поскреб нос, - Я вчера вдруг так ясно увидел, что ее Славик с Нинкой в кино в воскресение пойдет. Ну и сказал ей. А она, зараза, не поверила. Пришлось доказывать.
- Ты все испортил, всю нашу жизнь!
- Да ладно тебе! – начал злиться прижатый виной Саня. Витек благоразумно умерил обиду и вздохнул:
- Может, тысячу лет назад маги действительно были и умели мир изменять, как мы или даже лучше нас. И держали в тайне свое умение, пока информация не просочилась. А потом уже это стало бесполезным, когда все узнали… Ведь чего б ты ни наколдовал, кому-то да не понравится!
- А точно.., - согласился Саня, - даже если я просто захочу мороженое, то кто-нибудь типа Хорька из вредности мне обломит.
- Да вот, Хорьку всегда плохо, когда кому-то хорошо!.. Вот и осталась только способность предвидеть итак очевидное. Теперь еще тысячу лет ждать надо, когда все забудут…
Взрослые так толком ничего и не узнали, потому что когда до них дошли слухи, увидеть что-либо в будущем стало почти не возможно. Но подспудно они прислушивались и верили втихомолку каждый про себя, как верили очень во многое, на словах не совместимое с гордым званием строителя коммунизма.
Поэтому когда Витек обостренным восприятием двоечника учуял свой черед идти к доске и заранее спросился выйти в туалет, Тамара надежно обвела красным кружком клеточку в журнале напротив его фамилии и вызвала, как только он вернулся.
В комсомол Витька допустили только на следующий год, когда Тамара уже не была их классной руководительницей.
Таньку спасти не удалось. Через несколько лет она попала в самое логово мирового империализма, уехав в Америку, чтобы влачить ужасающую своей бездуховностью жизнь в безнадежной борьбе за существование в трехэтажном особняке среди сада с двумя бассейнами и другими буржуйскими излишествами. И лишь Луна в ясную ночь могла сквозь все еще прекрасные глаза заглянуть в ее смирившуюся душу.