— Та шо там, — сказал Мишка, втыкая лопату в землю, и глянул на своего сержанта.
— Уважь, Остапыч, — сказал Банушкин.
Передал Борзов письма Мишке, тот рысцой вдоль огневой подался, к блиндажу связистов.
— Как, Николай Николаич… Одера пехота не опасается? — негромко спросил Банушкин.
Борзов вздохнул, со станины поднялся.
— Да ведь есть чуток, Степа… Только надо нам дело делать, шабашить войну без позору… Никак нельзя позориться, Степа…
— Это верно.
— Ну, стрелять вам до попадать, артиллерия!
— Бывай здрав!
Козырнул Борзов и подался в роту.
Человек в Москве апрельской ночью ходил по красной ковровой дорожке…
В кресле у стола плакала седая женщина.
А на столе лежал лист бумаги, на котором было напечатано полученное час назад сообщение из Берлина:
«Покончил самоубийством при аресте гестаповцами некий Циммерман Карл, ближайший сподручный Геббельса. Застрелился и его адъютант, якобы русский граф Толмачев Владимир Павлович, перебежавший к немцам лейтенант Красной Армии.
Насколько можно судить по разноречивым слухам (Геббельс старается замять скандал в своем ведомстве, лично был у гестаповца Мюллера, это достоверно), Циммермана обвиняют в шпионаже в пользу России. Причина ареста — признание некоего Рихарда Панкова, владельца часовой мастерской в предместье Берлина, Цепернике, арестованного в феврале этого года, что он якобы являлся радистом у Циммермана с ноября сорок первого года. Панков скончался от пыток. Гестапо арестовало также жену, дочь Циммермана и девочку — дочь офицера вермахта, которую адъютант привез из командировки в Данциг.
В Бернау-бай-Берлин многие жители улицы Мюленштрассе, где жили Циммерманы после начала бомбежек столицы, с осени сорок четвертого года, утверждают, что ночью, около двух часов, в особняке Циммерманов было произведено около двадцати револьверных выстрелов. Дом Циммермана явно под наблюдением гестапо.
Если это наши товарищи — скорбим вместе с вами.
Никишов потушил о пепельницу папиросу, глянул на коричневую пластмассовую коробку телефона… Взял трубку.
— Никишов у аппарата… Слушаю вас, товарищ маршал.
— Не передумал?
Голос Рокоссовского слышен так, словно маршал был где-то рядом.
— Не передумал, товарищ маршал.
— Хорошо. Верю тебе. Разрешаю. Рискнем.
— Мы будем на том берегу, будем!..
— Теперь — отдыхай, Сергей Васильевич. Отдыхай непременно. Я тоже лягу. Дал ты мне сегодня веселую ночь…
— Последняя за всю войну, Константин Константинович…
— Дождались?
— Дождались… Спасибо, Константин Константинович…
Трубка легла неслышно.
Никишов увидел еще дымивший окурок в пепельнице, взял его, затянулся жадно.
Постоял, глядя на телефон. Снял с крючка кожаную куртку, набросил на плечи, надел фуражку и вышел из блиндажа.
Высокая фигура часового слабо виднелась сквозь припавшую к земле полоску тумана.
Никишов поднял лицо к небу.
Оно было звездным, и справа, над Россией, уже светлело.
Туман таял.
Выше его, на насыпи автострады, шагала колонна. В шуме от шагов сотен солдат прорезался звук мотора. Никишов увидел темный квадратик, медленно скатывавшийся с насыпи в туман. Совсем рядом, в трех десятках шагов, лязгнула знакомым Никишову звуком дверца «виллиса»…
Никишов бросил окурок под сапог.
— Стой, кто идет?
Никишов вздрогнул — часовой стоял рядом с ним.
— Свои, Крутояров… Лейтенант Марков!
Высокая фигура Маркова остановилась в трех шагах перед командармом.
— Сергей Васильевич?!
— Шумишь ты, Всеволод… — кашлянув, сказал командарм.
Марков тихо засмеялся.
— Сергей Васильевич… она приехала…
Командарм медленно шагал к машине, не видно было уже его в тумане.
Часовой сказал шепотом:
— Товарищ гвардии лейтенант… Это кто ж — она-то?
И шепотом ответил Марков:
— Жена…
Им нельзя было поцеловать друг друга.
Рядом с ними шагали на смерть люди, чтобы жила Россия.