— Вольно, вольно… Чего там хорошего? Не зря ноги били?
— Никак нет, товарищ гвардии старший лейтенант! А я там Манухина видел, ага…
— Андрея?!
— Ага!
— Да ты садись… Ну, как там Григорьевич? Раздобрел, поди, в ансамбле?
— Привет всем передавал. Тебе, Николаич, тоже. Хотел к вам заехать, да к танкистам надо успеть, опять концерт давать… А для нас концерт оторвали-и… эх! Артистов шестнадцать человек, ага! Из Москвы приехали!
— Вот война пошла нам…
— Андрей Григорьевич там от армейского ансамбля, ну, вроде коменданта, ответственный за все дело, ага… Две басни загнул — до умру смеялись, си-ила!
— Давненько Григорьича я не видел, — сказал Борзов.
— А дочка-то, товарищ гвардии старший лейтенант… ну-у…
— Какая дочка?
— Да Григорьича, какая ж еще? Анна Волгина!
— Плетешь, Пашка…
— Да он так объявил — Анна Волгина! Молодая исполнительница русских народных песен и романсов!
— Погоди, она же в Москве учится, в этой, как ее, дьявол…
— В консерватории, точно. Я с нею, с Инной-то, после концерта толковал минут пять, ага… Такая девушка, будь здоров. Высоконькая такая, русенькая, а брови — как углем, ага…
— Гримом этим.
— Да нет, я ж ее вот так видел, на шаг! Глаза такие — синие глаза… Как она вышла на сцену-то… Платье такое синее, бархатное, вот здесь такие плечики, белая кофточка, кружева тут… Вышла — мы рты и поразевали, ага! Как запоет, плечиком повела… Четыре песни! Мы ладони отколотили.
— Ничего, значит, дочка? — сказал Борзов.
— Сильно хорошая!
— Ты, старый юбочник, пойдешь в батальон иль мне самому собираться? — сказал Горбатов.
— У меня нога легкая, успею. Ты б, Кузьмич, выпросил в полку хоть какую рыжую или кривобокую, а? Без девицы в роте служба больно кисла, культурность опять же того, загинается книзу. А?
— Шагом марш… культурность. Через два часа выступать будем. Жми!
Не любил Борзов слово — «выступать».
Сказано это горькое для солдата слово — и жизнь, как буханку финкой, надвое резанет. Было спокойно, мирно, ладно, хоть Борзов на снегу под сосной спал или в сараюшке на трухлявой соломе, бабенку раскидистую, теплую во сне видел, по родному дому в том сне ходил, — а как скажет Венер Кузьмич…
Ох, злое слово «выступать».
Давно приметил Борзов: ротному его выговорить — тоже не радость, да держать надо душу — командир.
Кинула нам судьба такую карту — в серой шинели быть, все, мил человек, ты — человек государственный, можно сказать, не за свою голову в ответе — за всю Россию первый ответчик… Вылез из окопа в поле, шумнули ребята: «Коммунисты — вперед!» — жми спусковой крючок автомата, гвардии рядовой Борзов, потому — за тобой Россия…
Из-за чужой спины на фрица глядеть старому солдату никак нельзя…
Перед мальчишками — стыдобушка… Голова, считай, совсем седая, в отцы им гожусь.
Никак нельзя седую голову беречь… лишку.
Отнес Борзов бумаги в штаб батальона, с адъютантом старшим, шуйским парнем, гвардии лейтенантом Мишей Родионовым перекурил, вернулся в роту.
Пошебуршился Борзов в блиндаже, как, может, раз сто ему доводилось в дорогу собираться. Чемодан ротного ремешком солдатским брючным перетянул, горловину своего вещмешка узелком связал (тощий мешочек-то), со стенки в изголовье нар трофейную плащ-палатку снял, портрет товарища Сталина в рамочке из фанеры на самый низ длинного ящика из-под немецких снарядов уложил (с Ладоги, с сорок третьего года берегся), поверх — журналы да мелочишку всякую.
Готов…
А тут ротный топает. Хмурый. Значит, скажет — «выступать будем»… Хорошо, если уж скажет — «сейчас», а то, бывает, еще час в запасе есть у роты, а уж лучше б не было — воевать так воевать.
За Венером — парторг.
— Николаич рвется в бой, — сказал Евсеев. — Здорово, старый кочколаз!
Обнялись с Борзовым…
— Оклемался, Ванек? Ну и слава богу… А то без тебя у нас такая скукота, беда… Нога в порядке? Топаешь?
— Полная боевая готовность… Нормально… А ты все толстеешь, гляжу, на ординарцевых хлебах, а?
— Есть чуток, — сказал Горбатов, садясь на пустые нары. — Так и рвется в бой.
— Рвусь, — сказал Борзов.
— Ну, завелся, — махнул рукой Горбатов. — Как услышит наш Коля — выступать роте, так и бледность его прошибает, глянь, Ваня. А орденов нахапал под шумок, шуйский жулик, — чуток только поменьше, чем у маршала Рокоссовского…
— Ты шуйских не цапай, — сказал Борзов. — Шуйские мужики с самим Михал Василичем Фрунзе революцию раздували, понял?.. А твои южские — только и дела по болотам за брусникой да на шуйском базаре во вторник стакашками торговать, черти болотные…