— Позволь папиросу? Кончились мои трофейные… — Волынский бросил в пепельницу скомканную пачку сигарет.
Никишов достал портсигар.
— Ладожский еще? — Волынский улыбнулся. — А я думал, что ты уж золотой себе завел…
— С брильянтами… — Никишов нахмурился. — Виноват, выходит, перед тобой крепко, брат Евгений. Виноват… Чертова штука — жизнь. Где-нибудь да споткнешься… Забыл я, как самому туго приходилось, когда армию доверили, забыл.
Волынский покашлял.
— Слишком крепкие куришь, Сергей Васильевич. А я вот на эрзацы перешел… Дрянь — да не страшно, по две пачки в день тяну…
— Ну что ж, начнем, как говорится, новую страничку в житии святого Сергия, который оказался сукиным сыном.
— Да брось, Сергей! Черт меня за язык дернул…
— Не утешай. Ладно. Наговорили предостаточно. Надо дело делать. Будем считать, что я кой-чего усвоил.
— Сергей Васильевич, право…
— Вот что, отец-командир. Дивизию еще на сутки попридержу во втором эшелоне. Доложишь комкору. Отдохнет народ — готовься со всем корпусом на главное направление, пойдешь на самом горячем месте, учти… Данциг будем брать — постараюсь быть поближе к дивизии. Не возражаешь?
Волынский засмеялся.
— Никак нет, товарищ командующий.
— Очень хорошо. К комкору претензии есть? Сработался?
— Старик башковитый, только вот слишком изящным стилем, бывает, по рации с нашим братом, комдивами, изъясняется… Но мы на старого драгуна зуб не точим, мужик славный, с таким воевать можно, Сергей Васильевич.
— Приятно слышать.
— Афанасьев там ждет. — Волынский оглянулся на дверь.
Он не успел встать — поднялся Никишов, подошел к двери, открыл. Смуглое, обветренное лицо гвардии подполковника Афанасьева было таким странным, что Никишов вздрогнул.
— В чем дело, Семен Андреевич? Заходите.
Низенький гвардии подполковник закрыл дверь.
— Товарищ командующий… разрешите…
— Да вы что… больны? Нехорошо? — Никишов, нахмурившись, глянул на вставшего Волынского.
Афанасьев протянул командарму правую руку, в которой была свернутая трубочкой синяя бумага.
— Мне?.. — Никишов взял бумажку, развернул.
Карандашом на листке какого-то медицинского бланка — неровные строчки.
«Дорогой Сергей Васильевич! Извините, что беспокою. Не повезло мне немножко. Была на батарее, перевязывала раненого солдата, попала на обратном пути под артналет. Рана легкая, в левое плечо, но могут эвакуировать в тыл, боюсь. Если вы попросите начальника медсанбата, могли бы оставить здесь. Очень прошу, дорогой Сергей Васильевич!
Никишов перевернул бумажку, подергал ее за концы, глянул на Волынского.
— Вот… ты не волнуйся… Сильва пишет…
Волынский прочел записку, медленно перегнул ее пополам, провел пальцами по сгибу.
— Сергей Васильевич… Она ведь… Она ушла от меня… Три месяца уже… Вот у Афанасьева в полку…
— Ушла?!
Никишов подошел к столу, взял папаху.
— С ума вы сошли с Сильвой. Нет, это…
— Это просто означает, что Сильва послала меня к черту. Я думал, знаешь… о моем семейном счастье…
Никишов посмотрел на Афанасьева.
— Где она?
— Отвез Сильву Грантовну в медсанбат дивизии, товарищ командующий. Она очень… очень просила она, товарищ командующий… Вас хотела повидать.
— Едем. — Никишов глянул на Волынского.
— Извини, Сергей Васильевич, я не могу… Не могу.
Никишов отвернулся, надел папаху.
— Такое она не простит, Евгений…
Афанасьев раскрыл дверь.
У молоденькой медсестры не хватало верхнего зуба. Никишов смотрел на дрожавшие губы девушки, потом отвернулся. Услышал — она прикрыла дверь, и по коридору глухо зашлепали войлочные подошвы — медсестра побежала за начальником медсанбата.
В светлой, в четыре окна, комнате совсем недавно, видимо, был кабинет директора гимназии. На правой стене висела большая картина в лакированной раме. Белый длинношеий конь поднял ногу, на ярко-зеленой траве лежала под копытом шапка суворовского фанагорийца. Черный мундир всадника был распахнут, узкое лицо смотрело из-под черной треуголки…
Никишов расстегнул бекешу, снял папаху, бросил на коричневое кожаное кресло перед широким письменным столом, накрытым накрахмаленной простыней.
— Товарищ командующий… Медико-санитарный батальон занимается по распорядку дня… — Тихий женский голос заставил Никишова повернуться к двери.
— Помешал я вам, Эсфирь Матвеевна… — Никишов виновато улыбнулся низенькой полной женщине в белом халате, в белой шапочке на рыжеватых, с кудряшками волосах.