Рукопожатье Эсфири Матвеевны было крепким, она не отпустила ладони командарма, а легонько прикрыла своей ладонью его запястье.
— Сергей Васильевич… Нехорошо… Пришлось ампутировать руку… Делали переливание крови, но…
— Она же писала, что…
— Это я, Сергей Васильевич… Она просила, и я… Сергей Васильевич, я вас не пущу, на вас лица нет… Нельзя вам, ради бога, у вас же больное сердце!
Эсфирь Матвеевна отпустила руку Никишова.
— Где она?
Эсфирь Матвеевна молча смотрела на командарма… Медленно подошла к шкафу со стеклянной дверцей, достала оттуда халат. Никишов снял бекешу, набросил на кресло, где лежала папаха.
— Позвольте, Сергей Васильевич… — Эсфирь Матвеевна хотела помочь Никишову надеть халат, но командарм справился сам, застегнул все четыре белые пуговицы.
Никишов пошел за Эсфирью Матвеевной по длинному коридору. На коричневой двери — стеклянная табличка «VII класс», готические буквы посверкивали совсем свежим золотом…
Эсфирь Матвеевна вошла в дверь, оглянулась.
— Одну секундочку, Сергей Васильевич.
Поверх белой шапочки Эсфири Матвеевны Никишов увидел ряд спинок кроватей голубого цвета, белые табуретки перед ними.
Неслышно ступая войлочными туфлями, Эсфирь Матвеевна свернула к пятой от двери кровати.
— Сергей Васильевич…
Никишов шагнул в дверь.
Карие глаза улыбнулись ему так знакомо.
— Сильва… — Никишов нагнулся, поцеловал ее лоб.
— Она у нас молодец, — сказала Эсфирь Матвеевна. — Я не буду мешать. Вот табуреточка, Сергей Васильевич…
— Да, да, — торопливо сказал Никишов.
За его спиной мягко прикрылась дверь.
— Сережа… на эту сторону… здесь… рука, — сказала Сильва спокойно, но Никишов почувствовал, что не может подняться с табуретки: боль в сердце ударила резко. Он несколько секунд сидел, не различая лица на подушке… Потом оно снова выплыло из тьмы.
— Пересядь… Сережа…
Никишов встал, перенес табуретку.
Голубоватое суконное одеяло прикрывало маленькое тело Сильвы до подбородка, оно слабо шевельнулось справа, у коленей Никишова.
— Возьми руку… Сережа…
Никишов сел, осторожно погладил концами пальцев то место на одеяле, которое шевельнулось снова.
— Хотела тебя обнять… всегда хотела… Сережа… не обниму теперь… всегда хотела…
— Сильва…
— Тогда… в блиндаже, на Ладоге, помнишь?.. Нес меня на руках, и я… я думала, Сережа… А ты сказал — спокойной ночи… ты сказал… Умру, я знаю… Так хотела, чтобы обнял меня тогда… очень крепко обнял… Так хорошо вижу тебя… Помнишь, когда ты на Ладоге… И я сказала, что поеду с тобой в Ереван… Помнишь?.. Ты садился на лошадь, ну, тогда… у штаба, ехать во вторую роту… И я увидела тебя… Я умру… Я хочу, чтобы ты жил долго… долго живи, Сереженька, долго…
— Сильва, маленькая…
— Никогда… никогда не обнимала Евгения, никогда… Слышишь? Никогда не обнимала, слышишь?..
— Ты поправишься. Ты поправишься и… Сильва.
— Я умру. Сережа… Не хочу об этом. Я хочу о тебе… господи, как хорошо, что я могу тебе… все могу сказать… Ты уехал с проклятого болота… мне было очень плохо… Нельзя обмануть душу, нельзя… А я обманывала… Я никогда не буду тебя обнимать, но я тебя люблю… Ты слышишь, Сергей? Ты прости, что сказала… Евгений знает, что я тебя… Знает… Я во сне говорила — «Сережа»… Нехорошо это, плохо это, когда рядом человек, а ты не любишь его… Но я ничего не могла изменить, Сережа… Поцелуй меня… и уходи… Я не могу… Пожалуйста…
Санитарка заплакала. Никишов смотрел на нее. В коридор вышла Эсфирь Матвеевна, сняла белую шапочку.
— Двенадцатая палата, за вторым-то идите! — крикнул кто-то в конце коридора.
— Попрощайтесь… Сергей Васильевич, — сказала Эсфирь Матвеевна.
Желтый свет ручного фонарика едва угадывался на тропе, утоптанной по снегу. Никишов шел за оперативным дежурным по штабу дивизии Волынского, майором в длинной шинели.
— Обрежьте балахон, — сказал Никишов.
— Слушаюсь, товарищ командующий, — сказал майор и подумал: «Выпил командарм, точно, я сразу догадался, когда он в землянку вошел… А говорят — ни капли не принимает».
— Двадцать сантиметров — прочь, — сказал Никишов.
— Слушаюсь! Не успел подогнать по уставному положению, виноват, товарищ командующий.
— Бросьте болтать, Энгельгард, — сказал Никишов, и майор улыбнулся, благо было темно: память-то у командарма… Ведь он узнал фамилию майора только пять минут назад, когда слушал рапорт.