…сломать придется. Сарайчик гнилой, сломать придется. Дед ставил еще, гнилья ему подсунули, после покрова поехал, пьяный. А помер-то он хорошо, дед… Синяя рубаха на нем… Нам тетка Глаша шила, троим шила — деду, бате и мне. Из Сызрани батя привез сатин, синий сатин… Батя… Под Ельней тогда наши фрицу дали крепко… В письме он писал. Бьем врага хорошо, писал… Служба идет хорошо, начальник хороший… Убили тебя, батя, в сорок первом, а сейчас уж сорок пятый… Нет, сарайчик я новый поставлю…
…Вот просто взять и написать: «Ниночка, я вас очень…» Война кончится, останусь в кадрах… Через годик — еще звездочку получу… Гвардии лейтенант, а? Ненавижу штатское разгильдяйство, ну, просто терпеть не могу этой паршивой разболтанности!
— У вас все в порядке, младший лейтенант? — спросил Горбатов.
— Так точно, товарищ гвардии старший лейтенант!
— Через двадцать минут тронемся.
— Взвод готов, товарищ гвардии старший лейтенант!
Горбатов, усмехнувшись (всем хорош мальчишка, младший лейтенант Никонов), пошел дальше.
…Аннушка, скажу, это — тебе… Валерке б чего из Германии в подарочек, а? Чего пятилетнему надо?.. Гильзу пустую, поди, попросит парнишка мой…
…и зажал бритву Гришка. Я же первый того дохлого фрица перевернул, а Гришка… Дай гляну! Вот и глянул. Таких гадов убивать надо! Сует, сует в свой мешок всякую дрянь, жадина проклятая. А я еще думал — хороший парень… Хуже фрица, сволочь! Русский, а жадности — на троих фрицевских барахольщиков. Один во всей роте такой живоглот попался. Я же того фрица перевернул, чтобы узнать — может, ранен, живой, может, а Гришка — по карманам сразу, эх, человек… Да чего я на него гляжу? Надо сказать Евсееву… Товарищ парторг, разрешите вопрос один? Может советский солдат фрицевское барахлишко в свой мешок пихать, а? Да Евсеев из этого Гришки блин сделает!
…коса-то у меня была… настоящая литовка, ажник звенела… Английская коса, дед говорил. Лет сорок у нас. Дед ее после японской войны в Батайске купил… А я от батьки не отстал тогда. Малость самую обошел он меня, сажени на две обошел. Возле куста поширкал косой, поглядел, говорит: «Степанка, ты ажник меня мало по пяткам не секешь…» И засмеялся…
В Берлин бы нам угодить, вот бы… А то так по этим болотам немецким и будешь ползать, а там ребята Гитлера-суку за шкирку схватят…
…не дошло, рано еще письму дойти. Дня через четыре получит. Минька в школе-то… Папа четвертый орден получил! Ах, сынок… В мать Минька-то, в мать — вылитый… А это кто бежит? Пашка Шароварин? К ротному, видать.
— Товарищ гвардии старший лейтенант! К телефону!
Горбатов оглянулся. По голосу узнал командира отделения связи.
— Кто брякает-то?
— Командир полка!
Горбатов торопливо шагал следом за Шаровариным. Солдат, сидевший в неглубокой выемке в передней стенке траншеи, протянул ротному телефонную трубку.
— Восемнадцатый слушает, — сказал Горбатов, присаживаясь на корточки.
Голос командира полка гвардии подполковника Афанасьева едва слышен (погромыхивали снаряды у хутора):
— Венер! Хозяйство вперед не двигать, понял?.. Вперед не ходи, понял?..
— Понял, так точно! — сказал Горбатов непривычно неуверенным тоном.
— Сейчас через тебя пройдут коробки, шесть коробок, понял? И машина пойдет, машина, легковушка, понял? А ты сиди, понял? Вперед не ходить!
— Так точно, товарищ девятый, — сказал Горбатов. — Сижу на месте, вас понял!
Он передал трубку телефонисту, выпрямился.
— Николаич!
— Здесь! — сказал Борзов.
— Передай взводным — в атаку не пойдем. Ясно?
— Так точно, — сказал повеселевшим голосом Борзов. — Так точно, товарищ гвардии старший лейтенант.
— Сейчас танки пойдут, шесть танков и машина.
— А машина чего?
— Да черт их знает, — сказал Горбатов.
— Разрешите идти?
— Валяй, Николаич.
Борзов вернулся быстро. Хотел доложить ротному, что приказание выполнено, да говорить было нельзя: шагах в сорока от правого конца траншеи ползли танки… За предпоследним танком покачивалась маленькая легковая машина…
Когда танки скрылись в низинке перед хутором, Борзов сказал:
— Чего-то тут мудрят, а? Машинешку-то зачем с танками?
— Гитлеру в подарок, — сказал Горбатов.
Егор Павлович Сурин натянул фуражку до бровей. Поглядывая на розовое от раскаленной плиты лицо поварихи Лидии, он то застегивал начищенную нижнюю пуговицу кожаной куртки, то расстегивал, то, хмыкнув неопределенно, почесывал подбородок.
— Маешься, Егорушка? — сказала Лидия.