— А-а, Лидия Акимовна! — улыбнулся полковник, потопал сапогами, измазанными в глине. — Хозяин здесь?
— Так точно, товарищ гвардии полковник. — Лида пропустила Волынского мимо себя в дверь блиндажа. Поставила чайник на ступеньку, вздохнула, глянула на часового.
— Второй раз грею, оказия… Все заседают…
Оба часовых молчали.
А полковник Волынский, прикрывая за собой дверь, подумал о поварихе — он давно знал Лиду, и она никогда не отвечала ему так, как требовал армейский устав… И только увидев сидевшего за столом маршала Рокоссовсского, полковник понял причину непривычной служебной официальности поварихи, но тут же забыл о Лиде, потому что увидел, как поднялись брови на худом лице маршала.
— Здравия желаю, товарищ маршал! — Каблуки сапог Волынского ударили резко. — Разрешите обратиться к командарму?
— Каким… каким это ветром вас, полковник? — сказал Рокоссовский и посмотрел на Никишова…
— Дивизия совершила стокилометровый марш и прибыла в родную армию, товарищ маршал!
— Ого, как торжественно… — Рокоссовский усмехнулся. — Ну, а если поконкретнее, полковник Волынский?.. Я что-то не припомню, чтобы подписал приказ о вашем возвращении к генералу Никишову. Или старость меня добивает, память теряю?..
Волынский глянул в лицо Никишова.
— Так. Ясно, — сказал Рокоссовский. — Родная армия, говорите? Все это понимаю. Но на воинском языке это называется самовольными действиями, гвардии полковник Волынский. Не знать этого вы не можете, не курсант кандидатской роты.
— Товарищ маршал… разрешите? Дивизия выполнила задачу, крепость взята… Генерал Федюнинский лично объявил мне благодарность… Люди на марше… весь марш с песнями дивизия шла, товарищ маршал! Они же в Седьмой душу оставили! Прошу… прошу наказать лично меня, но дивизию оставить в Седьмой армии, товарищ маршал…
— За доброе слово об армии — спасибо, Евгений Николаевич, — негромко сказал Никишов. — Но на месте маршала я сейчас бы не хотел быть… понимаешь?
— Все он понимает, Сергей Васильевич, — сказал Рокоссовский. — Понимает, что совершил тяжкое воинское преступление. Да, полковник, преступление!
Рокоссовский встал, и сейчас же поднялись генералы:
— Где ваша дивизия?
— Головной полк гвардии подполковника Афанасьева сейчас должен подходить к перекрестку шоссе, шесть километров отсюда, товарищ маршал!
— Посмотрю… Посмотрю, как… в родную армию возвращаются ваши кочколазы ладожские…
— Передать по колонне — Рокоссовский!..
— Ребята, Рокоссовский сам!
— Ножку, братцы, ножку дай!
— Второй взвод, подравняйсь!
— Маршал тута, мужики!
— Подтяни-и-ись!
Прошелестел говорок по длинной колонне, смолк…
Только над грязной, в лужах, лентой шоссе, над изрытыми гусеницами танков и самоходок снежными полями в пролысинах талой земли словно утроился и стал четким шум от сотен подошв солдатских сапог, бьющих по бетону.
— По-о-о-олк! Сми-и-ирно!.. Равнение-е… на… пррраво!
Низенький офицер в зеленой английской шинели, повернув смуглое лицо к стоявшему в пяти шагах от шоссе маршалу, смотрел на него, не мигая.
— Подполковник Афанасьев, команда «смирно» на марше не подается! — сказал Рокоссовский, засмеялся. Генералы, плотной группой стоявшие за ним, шевельнулись… — Здорово, ладожцы!
Четыре раза отрывисто бухнули о бетон сотни сапог, и над шоссе, над полями прокатилось:
— Здрав…жела…товари…маршал!
— Благодарю за достойную службу Отечеству!
Рокоссовский, часто моргая, все хуже видел лица солдат… У него плотно стиснулись губы… «Ура» гремело над шоссе, и Рокоссовский знал, что солдаты видят его слезы, и был тоже счастлив, что он плачет сейчас у этой бетонной немецкой дороги…
— Сергей… Васильевич, молодцы-то… а? — сказал Рокоссовский, повернув к Никишову помолодевшее, возбужденное лицо, но тот не ответил, только на щеке у него подрагивал мускул.
А роты все шли…
Приближалась к месту, где стояли маршал и генералы, еще одна рота.
Высокий офицер в туго перетянутой ремнем телогрейке повернул к маршалу обветренное лицо.
— Горбатов! Где ваш запевала? — крикнул маршал.
— Живой, так точно, товарищ маршал! — закричал Горбатов.
И генералы засмеялись.
Горбатов на ходу повернулся лицом к роте, глаза его строго сузились, и сейчас же нахмурились лица четырех сержантов первой шеренги…
— Шароварин… запевай!
— Давай, Павлуша, — шепнул гвардии рядовой Бор-зов шагавшему справа младшему сержанту. — Давай твою оторвем…