И над шоссе — голос:
Подхватила рота:
Летело над шоссе:
Никишов сказал маршалу:
— Это запевала сочинил, Паша Шароварин, славный мальчик, я его с Ладоги помню…
А песня гремела:
Ушла вторая рота…
Рокоссовский оглянулся. Глаза его нашли бледное молодое лицо с лиловатым рубцом на подрагивавшей щеке.
— Песне скажи спасибо… Евгений Николаевич… Так и быть, приму грех на душу. Но в приказе по фронту получишь строгий выговор, не я накажу — служба накажет…
Рокоссовский отвернулся.
— Хороши мужики — ладожцы… — сказал Рокоссовский Никишову:
— Данциг мы возьмем, — тихо сказал командарм.
Рокоссовский подошел к высокому окну, заложив руки за спину и устало улыбаясь, смотрел на стайку воробьев, что прыгала на голых ветвях двух старых берез.
Потом раскрыл форточку, погладил правую щеку длинными пальцами, и Никишов увидел, что висок у маршала совсем седой. Сидел Никишов на белой табуретке рядом со столиком, возле которого уже несколько минут держал черную тяжелую трубку аппарата ВЧ младший лейтенант в новенькой гимнастерке.
— Москва, товарищ маршал, — торопливо проговорил младший лейтенант, поднимаясь с табуретки.
— Покурите, — сказал Рокоссовский, улыбнувшись, и взял трубку.
Прикрыв плотнее высокую дубовую дверь за младшим лейтенантом, Никишов прислонился плечом к притолоке.
Что-то щелкнуло в трубке, и Никишов услышал знакомый глуховатый голос Сталина…
— Здравствуйте, товарищ Рокоссовский…
Маршал сел на табуретку.
— Здравствуйте, товарищ Сталин. Считаю долгом поставить вас в известность о ситуации, сложившейся на фронте.
Хорошо был слышен в маленькой комнате голос Сталина:
— Слушаю.
— Я впервые за всю войну остался без резервов. В армиях фронта полки — только двухбатальонного состава, в ротах — по двадцать два — сорок пять человек. Плохо с боеприпасами, обеспеченность ноль три, ноль пять боекомплекта. Перед фронтом — крупные силы немцев.
— Уточните. Без круглых цифр. Мне известны круглые цифры наших генштабистов.
— Слушаюсь. Передо мной соединения Второй полевой армии. Две танковые и четырнадцать пехотных дивизий. Четыре пехотные бригады, две боевые группы, четыре отдельных пехотных полка, пятнадцать отдельных пехотных батальонов…
Никишов видел, как усмехнулось бледное лицо маршала.
— Круглым счетом — двести тридцать тысяч солдат и офицеров.
— Я вижу, вы шутите, товарищ Рокоссовский, значит, до гибели еще далеко…
— Здесь со мной Никишов. Улыбается… по молодости лет. А я не улыбаюсь, товарищ Сталин.
— Обиделись, что перевели вас с Первого Белорусского, товарищ Рокоссовский?
— Я солдат, приказы привык выполнять.
— Знаю. И вы знаете, что маршала Константина Рокоссовского товарищ Сталин ценит еще с лета сорок первого года, когда он с кучкой толковых офицеров в неделю сколотил из окруженцев армейскую группу. У меня хорошая память, товарищ Рокоссовский.
— Я знаю, товарищ Сталин. Спасибо.
— Вы понимаете, что, не покончив с Восточной Померанией и не накопив на Одере достаточных сил, мы не можем бросить армии Жукова на Берлин.
— Надо обезопасить его правый фланг, товарищ Сталин.
— Вот теперь вы сказали то, что хотели сказать…
— Да, это меня беспокоит, товарищ Сталин. А мой уважаемый сосед Георгий Константинович все еще стоит на месте…
Пауза была долгой, Рокоссовский глянул на Никишова…
— Сейчас старик поставит точку над «i», — шепотом сказал Никишов.
И, словно Сталин услышал эти слова, из трубки донеслось:
— Жуков хитрит?..
Никишов улыбнулся, дрогнули и губы маршала.