— Не думаю, товарищ Сталин…
— Не думаете?
— Нет. Но его фронт стоит. Это опасно. Прошу усилить мой фронт резервами Ставки или обязать Жукова перейти в наступление правым флангом. У меня оголен левый фланг, а там в Ной-Штеттине немец собрал крепкий кулак… Ударит — будет плохо, товарищ Сталин…
Опять пауза.
— Ной-Штеттин за разгранлинией, в полосе Жукова, так?
— Так точно.
Пауза. Было слышно — Сталин раскуривает трубку…
— А вы не сможете взять этот Ной-Штеттин, товарищ Рокоссовский?
Понимал Никишов — не так просто сейчас ответить.
— Возьмете — в честь вашего фронта дадим салют…
Рокоссовский засмеялся.
— Хорошо, попытаемся, товарищ Сталин.
— Спасибо. А Жукова я потороплю. Всё, товарищ Рокоссовский?
Маршал глянул на Никишова…
— Разрешите вопрос. Получу я резервы?
Никишов кивнул. Правильно! Это — цена за Ной-Штеттин, молодец Константин Константинович, не очень-то клюнула приманка Верховного о салюте…
— Резервы получите. До свидания.
— До свидания, товарищ Сталин.
Рокоссовский подождал, когда положит трубку Сталин, потом клацнули рычаги его аппарата.
— Вот так и живем, Сергей Васильевич… а?
— Все отлично, Константин Константинович!
— Еду. Не провожай. Надо браться за этот чертов Ной-Штеттин. Поеду к Осликовскому, пусть зарабатывает со своими кавалеристами салют из двухсот двадцати четырех орудий…
— Заработает! — засмеялся Никишов. — Старый рубака свое дело знает…
Рокоссовский поднялся.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Ну… держись, генерал Никишов…
(— Сергей Васильевич?
— Слушаю, товарищ маршал…
— Не передумал? Время еще есть переиграть.
— Нет, не передумал.
— Тогда — жди…)
Во сне такое привидится — в ледяном поту проснешься.
Живая смерть, не люди, стояла тысячами справа и слева от дороги, которую польская танковая бригада пробила напрямик через плац концлагеря.
У Борзова ноги гудели, когда к тому концлагерю вторая рота подошла.
А увидел людей в арестантских бушлатах — словно живой водой Борзова окатили, шагал Борзов твердо по мерзлой земле.
Не по-русски люди кричали, шапки сняв.
Только уж в самом конце лагеря увидел Борзов: стояло справа человек двадцать, солдатской выправкой от всех отличаясь.
— Братки-и!.. Нас семь тысяч было, братки-и! — один из той двадцатки крикнул. — Отомстите, браточки родненькие! Пусть фашист кровями захлебнется!
Во сне такое привидится — в ледяном поту проснешься…
Вторая рота свернула с шоссе в узкую щель лесной просеки.
Было здесь сумеречно, тепло, крепкий горьковатый запах шел от верхушек сосен, уже пригретых утренним солнцем…
Гвардии старший лейтенант Горбатов размеренно ступал по сырому песку новенькими хромовыми сапогами (только вчера взял у старшины — от самой Вислы, когда орден Отечественной войны шел получать, берег сапоги, ни разу не надевал).
Легко, на свежую силу, шагавший рядом с ротным гвардии рядовой Борзов сегодня, против обыкновения, помалкивал. Понимал Борзов, что и новые сапоги, и шинель вместо привычной синей телогрейки, и «самошивка» — темно-зеленого габардину фуражка с длинным козырьком, сработанная покойным Моисеем Файнбергом за день до того, как ротная повозка на мине подорвалась (душа был мужичок, пристроился ко второй роте по своей воле в белорусском местечке Станьково, что за Минском), — все это щегольство потому, что малость робеет Венер Кузьмич командовать штурмовым отрядом… Ротой заворачивать — одно дело, а тут Кузьмичу и танки придает начальство, и самоходок взвод, и саперов, и батарею старого приятеля Семена Хайкина… Войско!
Шагал Кузьмич вроде и неторопко, а по звуку от глухого топота солдатских сапог за своей спиной знал Борзов — верных шесть верст в час рота жмет…
— Никак, Малыгин Федька топает? — сказал Борзов, прищуриваясь: бежал навстречу роте, иногда пересигивая серебряные пятна луж, низенький парнишка в зеленой телогрейке, колотился автомат за его спиной…
Малыгин обежал длинную лужу, отражавшую синь неба, перешел на шаг, плотно ставя вымазанные в глине сапоги, остановился в пяти шагах от ротного.
Потное, красное, с ямкой на подбородке лицо мальчишки было веселым…
— Товарищ гвардии старший лейтенант! Разрешите доложить?
— Ну? — хмурясь, сказал Горбатов.