Борзов сунул перчатки в карман Малыгину, подмигнул.
— Подарок от командира, Федя, за отличную службу… Носи!
— Да ну их! — смутился Малыгин, бросив взгляд на ротного.
— Ладно, Федор, — усмехнулся Горбатов. — Для памяти сгодятся.
Евсеев вдруг сел, прищурившись, смотрел мимо ротного…
— И красна кавалерия… — проговорил он. — Галька, точно!
Оглянувшись, увидел Горбатов: сизо блеснули брызги из лужи — пролетел над нею серый рослый конь. А в седле — Галина Чернова!
Всхрапывая, дергая маленькой головкой с белой узкой пролысиной на лбу, конь сбавил бег, перешел на рысь, высоко вскидывая передние ноги.
Галина рванула повод, конь захрапел, стал в пяти шагах от повозки…
— Венер Кузьмич! Дарю! — засмеялась Галина, ткнула в бока коня каблуками аккуратных сапожек. — Стоя-ять, Данциг, военнопленный! Стоять, немец!
И вдруг, отбросив назад правую полу шинели, легко спрыгнула с седла, блестевшего медной окантовкой высокой передней луки, подхватила коня под уздцы.
— Сто-ять, Данциг!
Евсеев засмеялся.
— Ох, Галина… Сама, что ль, лошадку окрестила?
Горбатов подошел к коню, пошлепал ладонью по белой пролысине. Лицо у него побледнело. Ах, черт те дери, конек какой…
— Дарю, Венер Кузьмич, — сказала Галина. — В Данциг въедешь на Данциге! Фриц на дорогу выехал, автомат на меня… Я его и… Стоять, Данциг, дурачок, стоя-ять… Хороший, а, Венер Кузьмич?
— Смотри, Галина, догеройствуешь ты у меня, — сказал Горбатов, улыбаясь и поглаживая коня по шее. — Носит тебя, окаянную…
— Никакого присмотра за ранеными героями, — сказал Евсеев. — Приструнил бы ты нашего санинструктора, Венер Кузьмич, а? Завтра она на танке прикатит, не дан бог, а куда нам танк — кухню разве таскать на прицепе?..
Малыгин захохотал.
— Товарищ гвардии старший лейтенант! Берите! Ой, конь!..
Горбатов усмехнулся.
— Ты арестованный — иль нет?
— Виноват…
Галина глянула на Малыгина.
— Погорел, Федька?.. Вот хорошо, а то котлы на кухне некому вымыть толком. — Галина засмеялась. — Я тебя к дисциплине приучу, будешь как миленький котлы драить и воду таскать, а то Семенов зашился, старый черт… Венер Кузьмич, могу я его взять?
— Бери, бери, он давно на кухне не был, — сказал Горбатов.
— Да я ни разу еще, — с обидой сказал Малыгин.
— Ничего, солдату взыскание за дело — что коню овес, — усмехнулся Горбатов, приподнял крыло седла, привычным движением (сразу все поняли) прикинул длину стременного ремня, сунув стремя под мышку вытянутой правой руки…
— Коротко, — сказал Евсеев. — У тебя вон какие ходилки-то, Кузьмич…
Горбатов перестегнул пряжку, опустив ее на четыре дырки по ремню, поправил крыло. А Галина, зайдя к правому боку коня, уже отпускала другое стремя…
— На четыре дать? — спросила она.
— На четыре…
Горбатов натянул повод, ухватился левой ладонью за короткую гриву (был это уставной прием, как заметил Евсеев, еще до войны служивший в конном дивизионе), неторопливо пронес над седлом прямую правую ногу, не глядя, продел сапог в стремя.
— Скажи на милость, — удивленно засмеялся Евсеев. — Ты у Буденного не служил, командир, а?.. Силе-ен… А я-то думал — ты пехота…
— Пехотой я был в сорок первом, а сейчас сорок пятый, — усмехнулся Горбатов, привстал на стременах, выправил полы шинели, разобрал повод в пальцах.
— Прямо маршал, — сказал Борзов. — Точно.
— Должок за мной, Галя, — сказал Горбатов.
— Ага! — засмеялась Галя.
— Где б мне кобыленку найти? — сказал Борзов.
— Да вон Федора попроси, он тебе враз сыщет, — сказал Горбатов, тронул бока коня каблуками. — Вперед, Данциг…
— Эх, товарищ гвардии старший лейтенант… — отвернулся Малыгин от ротного, обидевшись до того, что даже шея у него покраснела.
Но ротный уже тронул коня рысью.
Густав Герцберг все медленнее передвигал по сырому песку просеки ботинки с крагами.
Ни в каком страшном сне не мог увидеть себя Густав Герцберг в этих ботинках и крагах (давно заброшенных в ящик для старья), которые переступали сейчас по сырому песку все медленнее, все медленнее, — потому что до русского офицера, скуластого, курносого, в серой длинной шинели и зеленой фуражке, под которым нет-нет и бил копытом высокий серый конь, оставался десяток шагов…
Густав Герцберг чувствовал, как лицо, не бритое уже восьмой день, становится мокрым от пота, и ледяная эта влага ела глаза, как давно, очень давно, когда валялся рядовой Герцберг на гнилой соломе в каком-то украинском хуторе, брошенный в тифозной измори своими сослуживцами, — ушли сослуживцы в метельную темь декабрьской ночи восемнадцатого года…