— Блуд…. Сызнова начинаешь!
— Молчу. Молчу.
— Так-то лучше. Покуда тута сиди и про меня ни слова! Воев же наших предупреди. Не было в Ворголе Прохора. Внял сие?
— Внял.
— Вот и отлично. Про баскака то выспросил?
— Обижаешь. С ним два десятка воев, а в добрых доспехах лишь пятеро. Остальные погонщики. Вахлаки, окромя палок и кнутов за душой не зги. Гонят же полон, по Ливенскому гостинцу.
— Добры вести. Ступай Блуд. Опосля позову, а сейчас кликни Вадима.
— Енто азм мигом. И Блуд сверкая пятками сбежал вниз.
Благодаря дядьке и Радиму я многое узнал о «своей» если так можно выразиться, дружине. При тушке князя, старшей дружины было с гулькин нос. Двенадцать воев, и то для изгоя это очень жирно по нынешним временам, у других то и того не имелось. Прочих же Мстислав Сергеевич нанял в малых городах по Оке-матушке. По большей части в Рязани. Не он сам, наймом Владислав Мечиславович и Радим занимался. Брали не гридней, а пасынков и детских, то бишь пацанов в возрасте до 15 или до 20 лет что составляли отдельный класс от старшей дружины. Вроде как при князе числятся, а вроде вольные. Им то, только на еду отсыпали резан, а вот на оружие, или лошадей фигу. Крутись как хочешь.
Ежели повезёт, наберёшься опыта воинского, доспех добрый и коня с боя возьмёшь, тогда на довольствие поставят. А до того иди в охрану караванов, или к князьям-изгоям как мой Мстислав Сергеевич, за три копейки или долю в добыче.
А с другой стороны князей понять можно. За что платить то? Драной топор да рогатина, доспех кожаный с кое где нашитыми пластинами из дрянного железа. Хорошо если из железа, видал и с деревянными. Про шлемы и не говорю. Добро, если подбитая войлоком шапка с худыми пластинами. Дорог ныне хороший доспех, ой как дорог.
Потому в «армии» бомжей что шла на Белёв с приличной броней была только старшая дружина. Остальные, пушечное мясо на сезон. Таких можно и не выкупать. Можно, но репутацию с рязанскими князьями я подмочу, а оно мне надо? Терять единственных союзников.Так или иначе из старшей дружины уцелело семеро, среди которых старший был, десятник, Вадим что остался под Белевым «отход» князя прикрывать.
Дверь приоткрывалась. В отсветах пламени от свечи я рассмотрел сухое волевое лицо. Посеребренные сединой виски, ключица выпирает аки сухая палка, многочисленные следы от плети по всему телу … и горящий синевой взгляд. Волевой дядька. Жаль , вот остались от него кожа да кости. Один в один узники Освенцима.
Мужчина сперва удивился, но после взяв себя в руки чинно поклонился.
— То-то я гадал что за Прохор! Здрав буде княже. Не думал что свидимся… А ты ушёл значится. Не зря выходит мы кровушку проливали.
— Не зря. Гвидон вас там совсем что ли не кормил? Вадим вымученно улыбнулся.
— Мыслю тако. Из опаски в чёрном теле держал. На лебеде, да воде колодезной. Дабы не сбежали.
Подойдя ближе, обнял Вадима. Похлопал по спине.
— Ответит за сие злодейство Гвидон, ответит. Слово в том даю. Полной чашей ему ваши мучения отольются.
— А дядька то как? Уцелел али нет.
— Жив. Отбил из полона по весне. Его, да побратима. Держали старика в порубе боярском, в Новосиле. Недужил тяжко и долго, а ныне пошёл на поправку. Даст бог свидитесь.
— Камень с плеч. Выдохнул с облегчением Вадим. — Вот уж порадовал так порадовал. Мы с Владом аки братья. Отроками у твого деда начинали когда он ещё в Глухове сидел. Воев не всех видал, знаешь куда …
— Знаю. Перебил его, тяжело вздохнул и отмахнул рукой. — Серебра более не осталось. Нечем баскаку за полон платить.
— Не кручинься. А серебром тута не поможешь. Наслышан я про того баскака. Тать он. Резаны возьмёт, а полон не отдаст. Надобно, по иному, решать.
— Ужо решил. Хочу его на копьё взять, да воев отбить.
— Иди ты! Вадим не на шутку испугался.
— Одумайся князь, то же баскак! Ежели прознают, беда будет. За него с тебя живьём шкуру снимут. Попомни моё слово. Ты молод ешо, а я помню что было когда в Твери убили Щелкана[i]. Озбек, за сие полгорода в полон угнал. Землю Тверскую разорили хуже чем при Бату-хане. А что Новосиль супротив Твери. Тьфу!
— Не узнает никто ежели языком не молоть. Одёрнул я его. — Лучше поведай на кого из гридней положиться след.
— А сам то что разумеешь.
Я обернулся, заголили затылок и показал воину уродливый шрам.
— Ушёл то я ушёл, да прежде побили меня крепко. Аки очнулся, так не помню ни зги. Ни отца родного, ни матери. Ни-кого-го. Про воев и глаголить нечего. Оттого и Прохором назвался. Про себя и то лишь весной вызнал.
— Вона как … Вадим закинул голову назад и почесал её. — И всё едино за мной пришёл. Добре. А память то что.