Проследовав за гриднями козельского князя, верхами прошёл оружейный посад, где лихорадочно работали бронники, секирники, ножевники, стрельники, лемешники, удники, собирая дружину князя. Вскорости оказался у терема, где меня встретил тиун, и поднялся с ним по витой лестнице на второй этаж. Василий, встретил на широком балконе-гульбище, выходившим во внутренний двор с яблоневым садом.
Приложив руку к сердцу, обозначил лёгкий поклон:
— Здрав буди, Василий Пантелеймонович.
Князь отсалютовал серебряным бокалом и попытался встать, но не удержался и плюхнулся обратно, на густую медвежью шкуру, накинутую на лавку. Похоже мой клиент изрядно набрался.
— И тебе не хворать, — увидев необычные, богатые одёжи и цепь, взгляд его прояснился, а брови взлетели вверх. — И как ныне тебя величать прикажешь? Сызнова Прохором?
— Уехал Прохор в Погост на Море и будет не скоро, — ответил я с ухмылкой.
После, не спрашивая разрешения, подошёл к грубо сбитому столу и, усевшись напротив, взялся за копчёного рябчика. Немедля подбежавший чашник попытался налить густого византийского вина.
— Не-не, азм сладкое не желаю. Дозволь, княже, своим угостить?
Василий коротко кивнул страже и на балкон пропустили моего служку, что поставил пред нами ажурные хрустальные бокалы и пузатый кувшин с вином. Князь, взявши бокал, принялся крутить его, дивясь переливами света, проходящего сквозь снежинки стенки.
— И где ты сии диковины берёшь, а?
— Разве это диковины?
Рынды с трудом занесли искусно окованный сундук с подарками, а служка тащил следом за ними чернёный латный доспех, украшенный серебряной и золотой насечкой. Князь вскочил и восторженно цокая языком принялся примерять подарок. Размеры узнал ещё в прошлый раз, а кончар, рогатина и фанерный щит послужили приятным дополнением. В сундуке же князя ожидали лампы, шубы замшевые женские, всякие там крема и косметика и прочая приятная взору мелочь.
Вдоволь наигравшись с доспехом и кинув беглый взгляд на богатстве в сундуке, он взялся за рынд. Щупал кафтаны, простукивал броню и даже сбегал за бердышем, что вои оставили при входе. Взявшись за рукоять, сделал несколько выпадов, оценил баланс и вес, пару раз лихо прокрутил топор.
— Добре, добре. Хм, — князь наконец вспомнил о моём существовании и во второй раз цепким взглядом пробежался по деталям одежды и украшений. — Пешцев супротив конных выходит выставил. Не по обычаю то дедовскому.
— Если ты про дело при острожке моём, то ратаи не такими топорами махали, а рогатиной особой. Неждан! — обратился я к своему вою. — Дуй на «Пират» и Ратшу веди, да чтобы при броне был.
Князь подобрался, от дурмана не осталось и следа.
— Врана пошто на щит и стяг взял? Ужель сокол Рюрика не мил?
— А то и не сокол вовсе. Рюрик, пращур наш, из династии Скъёльдунгов, князей датских, что род ведут от сына Одина, Сигрлами и вран знак их, вековечный. Рюрик ведал про то, а Владимир дабы грекам не перечить взялся знак соколом именовать, ибо митрополит поведал ему, что птица сия служит предвестником несчастий, символизирует сатану и грех.
— А разве не так?
В ответ я пожал плечами и отпил глоток терпкого вина:
— У страха глаза велики. Нам ли несчастий боятся и слушать предрассудки византийских чернецов?
Князь прищурился, взгляд его блеснул сталью:
— Опасную игру ты затеял, сродственник. Про бой у острожка наслышан, да, в своём праве был. Однако же, утром донесли про то, как ты Белёв на копьё взял. Ведовством чёрным! — повысил голос князь.
— На холопов своих орать будешь! — не остался я в строне и взял тон повыше. — Прежде чем чернь слушать, спросил хотя бы. Ужель не слыхивал про зелье огненное? Порохом оно зовётся и варят его из индийской соли, угля и серы. Оно почитай сотню лет известно монголам, да и фряги с франками вовсю им пользуются. Зельем сим и подорвал стену. Тебе ли не знать, что стены Белёва куда круче, чем у прочих градов. Так на кой попусту дружину класть, обжигался ужо.
— Да не про стены речь. Ты што с боярином сотворил? На копьё его детинец взял, твоё право. Но судить и повесить! Да прирезал бы где, и все дела. Ужель не понимаешь, ты боярство родовитое супротив себя настроил. А они наша надёжа, руки наши.