— Да, наверное. Да, Ева, наверное, я тебя до сих пор люблю.
Теперь Ева рыдает, сотрясаясь всем телом.
— Я так рада, так рада, — говорит она, и слезы текут в три ручья, и сопли из носа капают прямо ей на руки.
Она говорит:
— Я так рада, — но по-прежнему плачет, и я чувствую запах пережеванного бифштекса — у нее в туфлях. Запах курицы с грибами — у нее в кармане. И маму все еще не привели из душа, а к часу дня мне надо быть на работе — в восемнадцатом веке.
Сейчас я работаю над четвертой ступенью, но мне все трудней и трудней вспоминать свое прошлое. Теперь оно перемешалось с прошлым других людей. Я даже не могу вспомнить, кто я сегодня — который из адвокатов. Я сосредоточенно изучаю свои ногти. Потом спрашиваю у Евы:
— А доктор Маршалл сегодня здесь? Вы, кстати, не знаете, она замужем или нет?
Я даже не знаю, кто я на самом деле. Не знаю, кто мой отец. Мама, наверное, знает. Но не говорит.
Я спрашиваю у Евы:
— Может, вы где-нибудь в другом месте поплачете?
И вдруг выясняется, что я уже опоздал. В часах поет голубая сойка.
А Ева по-прежнему горько рыдает, раскачиваясь в своей инвалидной коляске. Пластиковый браслет дрожит у нее на руке. Она говорит:
— Я прощаю тебя, Колин. Я прощаю тебя. Я тебя прощаю. О Колин, я прощаю…
Глава 9
После обеда наш маленький глупенький мальчик и его приемная мама поехали за покупками в торговый центр и там услышали объявление. Был конец лета, и им нужно было купить все необходимое к школе. В том году мальчик как раз перешел в пятый класс. И ему нужно было много чего купить к школе. Полосатые рубашки, к примеру. Тогда все уважающие себя пятиклассники ходили в полосатых рубашках. Это было давным-давно. Еще с самой первой приемной мамой.
Полосатые рубашки в вертикальную полоску, как раз объяснял он ей, когда они услышали объявление.
Вот такое:
— Доктор Пол Вард, — произнес голос в динамиках, обращаясь ко всем покупателям в торговом центре, — ваша жена ждет вас в отделе косметики в «Вулворте».
Это было, когда мама вернулась за ним в первый раз.
— Доктор Пол Вард, ваша жена ждет вас в отделе косметики в «Вулворте».
Это был их тайный код.
Так что мальчик соврал и сказал, что ему надо в уборную, а сам пошел в «Вулворт», и там была его мама. Открывала коробки с краской для волос. На ней был желтый парик, и ее лицо в таком обрамлении казалось совсем-совсем крошечным, и от нее так и разило табаком. Она открывала картонные коробки и вытаскивала оттуда темно-коричневые бутылочки с краской для волос. Потом раскладывала их обратно по коробкам — только бутылочки были все перепутаны — и возвращала коробки на полку.
— Симпатичная девочка, — сказала мама, глядя на фотографию на коробке у себя в руках. Она положила в коробку бутылочку из другой коробки. Бутылочки были все одинаковые — из темно-коричневого стекла.
Открывая очередную коробку, мама спросила:
— Как ты считаешь, она симпатичная?
Мальчик был таким глупым, что даже не понял:
— Кто?
— Ты знаешь кто, — сказала мама. — И она совсем молоденькая. Я видела, как вы с ней выбирали одежду. Ты держал ее за руку, так что не ври.
Мальчик был таким глупым, что ему не хватило ума убежать. Ему даже в голову не приходило задуматься, почему мама три месяца просидела в тюрьме, почему ее освободили досрочно и почему его определили к приемным родителям.
И мама спросила, меняя местами бутылочки с краской: светлый блондин — в коробку из-под рыжей краски, черную краску — в коробку из-под светлого блондина:
— Она тебе нравится?
— Кто? Миссис Дженкинс? — говорит мальчик.
Мама поставила обе коробки на полку, даже не закрыв их как следует.
— Так она тебе нравится?
Как будто это поможет, наш маленький нытик и ябеда говорит:
— Она — всего лишь приемная мать.
И, не глядя на мальчика — глядя на фотографию женщины на коробке у себя в руках, — мама сказала:
— Я спросила: она тебе нравится?
К ним подошла светловолосая женщина с магазинной тележкой и взяла с полки коробку с фотографией блондинки, но с какой-то другой краской внутри. Женщина положила коробку к себе в тележку и пошла дальше.
— Она считает себя блондинкой, — сказала мама. — Но надо ломать представления людей о себе.
У мамы это называлось «косметический терроризм».
Маленький мальчик смотрел вслед женщине с тележкой, пока она не отошла совсем далеко — на то расстояние, когда уже ничего не поправишь.
— У тебя есть я, — сказала мама. — И как ты ее называешь, приемную мать?