— Разумеется, мне можно доверять.
И сую ложку ей в рот. Она не глотает. Коричневый пудинг так и остается на языке. Но это все-таки лучше, чем зонд для искусственного кормления. Ну ладно, не лучше. Дешевле.
Я убираю пульт от телевизора в сторону, так чтобы она до него не дотянулась, и говорю:
— Глотайте.
Я говорю ей:
— Мне можно доверять.
Я говорю:
— Я — отец Виктора.
Она таращит на меня свои белесые глаза, а все остальное ее лицо — кожа в морщинах и пятнах — как будто сжимается и стекает под ворот ночной рубашки. Она быстро крестится высохшей желтой рукой, и у нее отвисает челюсть.
— Так это ты… ты вернулся, — говорит она. — О благословенный Отец Небесный. Прости меня. Пожалуйста.
Глава 11
Денни снова в колодках, на этот раз — за то, что пришел на работу с печатью на тыльной стороне ладони. Разовый пропуск в какой-то там ночной клуб.
Я говорю ему:
— Друг.
Я говорю:
— Это вообще жуть какая-то.
Денни кладет руки в специальные углубления, чтобы я их запер. Его рубашка плотно заправлена в брюки. Он уже знает, что надо немного согнуть колени, чтобы не напрягать спину. Перед тем как садиться в колодки, он не забыл сходить в туалет. Денни у нас уже стал экспертом по части того, как принимать наказание. В нашей дивной колонии Дансборо мазохизм — ценный профессиональный навык.
Собственно, как и во многих других компаниях.
Вчера в больнице Святого Антония, рассказываю я Денни, все было так же, как в том старом фильме про парня и про его портрет, когда парень жил в свое удовольствие, веселился по-всякому и прожил сто лет, но с виду совсем не менялся. Оставался таким же молодым. А вот портрет, наоборот, старел. На нем проступали следы бурной жизни, вечных пьянок-гулянок; и нос у портрета прогнил от сифилиса и триппера.
Все пациентки в больнице Святого Антония — все мурлыкают, прикрыв глаза. Все улыбаются. Все добродетельны и довольны.
Кроме меня. Я — их портрет.
— Поздравь меня, друг, — говорит Денни. — Я уже месяц как «трезвенник». Это все из-за того, что я постоянно сижу в колодках. Месяц, прикинь. Я такого не помню с тринадцати лет.
Мамина соседка по комнате, говорю я ему, миссис Новак, теперь наконец-то довольна — теперь, когда я признался, что это я украл ее изобретение зубной пасты.
Еще одна старая дама счастлива, как попугай — теперь, когда я признался, что это я каждую ночь писаю ей в постель.
Да, сказал я им всем. Это я. Я. Я сжег ваш дом. Я разбомбил вашу деревню. Я депортировал вашу сестру. Я продал вам совершенно негодный автомобиль в 1968-м. Да, это я убил вашу собаку.
Так что давайте забудем о том, что было, и будем жить дальше.
Я им сказал: валите все на меня. Вставляйте мне скопом — я буду мягкой пассивной задницей. Я приму на себя всю вину.
И теперь, когда они все на меня свалили, они все довольны и счастливы. Все улыбаются и мурлыкают. Смеются, глядя в потолок, гладят меня по рукам и говорят мне, что все нормально, что они меня прощают. Они хорошо кушают и прибавляют в весе. Весь этот курятник кудахчет вокруг меня, и эта высокая медсестра — не знаю, как ее зовут, — проходя мимо, говорит мне:
— Да вы у нас мистер Сама Популярность.
Денни шмыгает носом.
— Платок надо? — говорю я.
Самое неприятное, что на маму все это не действует. Как бы я ни старался, разыгрывая из себя Гамельнского Крысолова и принимая на себя все грехи мира; сколько бы я ни впитал в себя чужой вины и чужих ошибок, мама все равно не верит, что я — это я, Виктор Манчини. Так что она не выдаст мне свою тайну. Для этого нужно, наверное, что-нибудь вроде зонда для искусственного кормления.
— Воздержание — это само по себе нормально, — говорит Денни, — но когда-нибудь я собираюсь жить так, чтобы делать что-то хорошее, а не просто не делать плохого. Понимаешь?
И что еще хуже, говорю я ему, я уже думаю, как обратить свою новую популярность себе на пользу — в смысле затащить ту высокую медсестру в кладовку и там отпялить ее по-быстрому… или склонить на минет. Она считает тебя заботливым добрым парнем, который проявляет терпение по отношению к безнадежно больным старикам — а это, как говорится, уже полдела. В общем, я уже скоро ее оприходую.
Смотри также: Карен, дипломированная медсестра.
Смотри также: Нанетт, дипломированная медсестра.
Смотри также: Джолина, дипломированная медсестра.
Но с кем бы я ни был, я всегда думаю о другой женщине. Об этой докторше. Пейдж, как ее там. Маршалл.
С кем бы я ни был, кому бы я ни вставлял, мне приходится думать о больших гниющих животных, скажем, о енотах, сбитых машинами на шоссе, как их раздувает от газов, когда они лежат мертвые на дороге под ярким слепящим солнцем. В противном случае я сразу кончу. Вот как она меня возбуждает — эта доктор Маршалл.