Забавно, правда: женщины, которые рядом, — о них ты не думаешь. Зато ты не можешь забыть тех женщин, которых ты потерял или которых еще не имел.
— Просто моя зависимость очень сильная, — говорит Денни, — и я боюсь, что сорвусь без этих колодок. Понимаешь, мне хочется, чтобы моя жизнь заключалась не только в том, чтобы не дрочить.
Другие женщины, говорю я, любые другие — легко представить, как ты их пялишь. В ее спортивной машине, на заднем сиденье. Или когда она наклонится в ванной, чтобы заткнуть ванну затычкой. В любой момент ее жизни. Легко.
Но с доктором Пейдж Маршалл — все по-другому. Ей просто так не впендюришь. Даже в воображении. Она как бы выше всего этого.
Какие-то хищные птицы кружат в вышине. По птичьему времени получается, что сейчас где-то около двух. Порыв ветра хватает полы Денниного сюртука и швыряет их ему на плечи. Я их поправляю.
— Иногда, — говорит Денни и шмыгает носом, — мне даже хочется, чтобы меня побили и наказали. Ну хорошо, пусть нет Бога, но ведь должно же быть что-то, что ты уважаешь. Я не хочу быть центром своей вселенной.
Поскольку Денни будет сидеть в колодках до вечера, мне придется рубить дрова одному. Потом мне еще надо молоть кукурузу. Солить свинину. Перебирать яйца. Разливать по кувшинам готовые сливки. Кормить свиней. Я и не думал, что жизнь в восемнадцатом веке была такой хлопотной. Денни вечно сидит в колодках, и всю работу приходится делать мне. Одному. Я говорю его согбенной спине, что он мог бы — хотя бы — как-нибудь зайти к моей маме и притвориться, что он — это я. Чтобы выслушать ее исповедь.
Денни вздыхает, глядя в землю. С высоты в двести футов хищная птица роняет ему на спину здоровенную плюшку белого помета.
И Денни говорит:
— Мне нужна некая миссия, друг. Понимаешь?
И я говорю:
— Вот и сделай доброе дело. Помоги старой женщине.
И Денни говорит:
— Как продвигается твоя четвертая ступень? — Он говорит: — Слушай, друг. У меня бок зачесался. Может, почешешь?
И я чешу, стараясь не вляпаться в птичкину плюшку.
Глава 12
В телефонном справочнике все больше и больше строчек, зачеркнутых красным фломастером. Все больше и больше вычеркнутых ресторанов. Это места, где я чуть не умер. Итальянские рестораны. Мексиканские. Китайские. На самом деле с каждым днем у меня все меньше и меньше выбора, куда пойти покушать, чтобы заодно — может быть — заработать денег. И обманом заставить кого-нибудь полюбить меня.
Всегдашний вопрос: Чем тебе хочется подавиться сегодня?
Французская кухня. Индийская. Забытая кухня майя.
Дом, где я сейчас живу, старый мамин дом, похож на пыльный запутанный склад антикварной лавки. Он так захламлен и заставлен, что приходится пробираться по комнатам бочком — по проходам, изогнутым наподобие египетских иероглифов. Тяжелая резная мебель, длинные обеденные столы, кресла, комоды и сундуки — все покрыто какой-то густой полировкой, как будто всю мебель полили сиропом. Полировка давно почернела и вся потрескалась — за миллион лет до Рождества Христова. Диваны затянуты пуленепробиваемыми гобеленами, на которые страшно прилечь в голом виде.
Каждый вечер, когда я прихожу с работы, первым делом я разбираю почту. Открытки с днем рождения. Чеки. Бумаги разложены на необъятном обеденном столе. Передо мной лежит бланк на взнос дополнительной суммы на текущий счет. Сегодня улов небогатый — всего один чек. На какие-то вшивые сорок баксов. Но все равно надо будет написать благодарственное письмо. Все равно надо будет унизиться.
Не то чтобы я неблагодарная скотина, но если пятьдесят баксов — это все, что вы можете мне отстегнуть, тогда в следующий раз дайте мне умереть спокойно. Договорились? Или лучше постойте в сторонке, и пусть меня спасает кто-нибудь богатый и щедрый.
Конечно, я ничего этого не пишу в благодарственной записке, и тем не менее.
В доме, где я сейчас живу, в старом мамином доме, вся эта старая мебель, диваны, часы и картины — это ее «приданое» из Старого Света. Из Италии. Мама приехала сюда, чтобы поступить в колледж, а потом у нее появился я, и она так и осталась в Америке.
Она не похожа на итальянку. Она бреет подмышки, и от нее не пахнет чесноком. Она приехала сюда, чтобы выучиться на врача. Поступить в медицинский колледж где-то в Айове. На самом деле, иммигранты — они больше американцы, чем настоящие американцы, которые здесь родились.