Из коровника доносятся звуки — как будто кто-то всасывает воздух через туго забитый косяк. Двери закрыты, поэтому ничего не видно, но я улавливаю молчаливое напряжение, как бывает, когда несколько человек соберутся в кружок и раскуриваются, задерживая дыхание. Кто-то кашляет. Какая-то девушка. Урсула, молочница. Запах дури такой густой, что кашляют даже коровы.
Мы с Денни пришли сюда не просто так. Мы пришли собирать коровьи лепешки. Проще сказать, засохшее коровье дерьмо. Денни мне говорит:
— Прочитай, друг. Объявление, которое в кружочке. — Он разворачивает газету. — Вот это. — Объявление обведено красным фломастером.
На глазах у молочниц. На глазах у туристов. Нас точно поймают — на сто процентов. С тем же успехом можно было пойти сдаваться прямо достопочтенному лорду-губернатору.
Газетный листок еще теплый — нагрелся от Денниной задницы, и я говорю:
— Только не здесь, дружище, — и пытаюсь всучить газету обратно Денни.
И он говорит:
— Прости, я совсем не хотел тебя подставлять. Если хочешь, я сам тебе прочитаю.
Школьники, которых приводят сюда на экскурсии вместо уроков, обожают ходить в курятник и смотреть, как несутся куры. Но нормальные куры — это не так интересно, как, скажем, курица с одним глазом, или без шеи, или с недоразвитыми парализованными лапами, так что детишек прикалывает трясти яйца. Они берут их, трясут и подкладывают обратно наседкам.
Ну и что, что цыпленок родится уродом или умственно неполноценным? Образование превыше всего.
Если цыпленку везет, он рождается мертвым.
Любопытство или жестокость? Я даже не сомневаюсь, что мы с доктором Маршалл могли бы спорить на эту тему часами.
Я поддеваю лопатой коровью лепешку, следя за тем, чтобы она не развалилась. Засохшая плюшка, она не воняет; но внутри она влажная, и если ее сломать, то вонять будет — будь здоров. В подобной работе есть одна положительная сторона. Когда руки вечно в коровьем дерьме, как-то само собой избавляешься от привычки грызть ногти.
Денни читает:
— «Отдадим в хорошие руки: самец двадцати трех лет, почти избавившийся от вредных привычек, доход ограничен, профессиональные навыки и умения — почти никаких, приучен к туалету». — Дальше идет телефонный номер. Номер Денни.
— Это мои предки, дружище. Это их телефон, — говорит Денни. — Типа они намекают.
Вчера вечером он нашел эту газету у себя на кровати.
Он говорит:
— Вроде как это я.
Я говорю, что я понял. И загребаю деревянной лопатой очередную коровью лепешку. Осторожно опускаю ее в плетеную корзину. Чтобы она не сломалась.
Денни спрашивает, можно ли ему будет пожить у меня.
— Я бы не стал так напрашиваться, — говорит Денни. — Но это уже крайняк.
Я не спрашиваю почему: потому что ему не хочется меня стеснять или потому что он еще не совсем идиот, чтобы радоваться перспективе жить со мной в одном доме.
Дыхание Денни отдает кукурузными чипсами. Еще одно грубое нарушение исторической достоверности персонажа. Молочница Урсула выходит во двор, совершенно удолбанная, и смотрит на нас остекленевшим взглядом.
— Если бы у тебя была девушка, которая тебе нравится, — говорю я Денни, — и она бы захотела от тебя забеременеть, что бы ты сделал?
Урсула приподнимает юбку и идет через двор, шлепая по плюхам навоза своими деревянными башмаками. Пинает слепого цыпленка, который попался ей под ноги. Кто-то из туристов успел заснять этот момент. Какая-то женатая пара с маленьким ребенком подкатывает к Урсуле с просьбой взять малыша на руки, чтобы сделать снимок, но тут же поспешно отходит — должно быть, они увидели ее глаза.
— Не знаю, — говорит Денни. — Ребенок — это совсем не то, что завести собаку. То есть ребенок, он долго живет, понимаешь?
— А если она не собирается оставлять ребенка? — говорю я.
Денни рассеянно озирается по сторонам и говорит:
— Я не понимаю. Что значит — не собирается оставлять? Хочет продать его, что ли?
— Принести в жертву, — говорю я.
И Денни говорит:
— Дружище.
И я говорю:
— Предположим. Только предположим, что она собирается выскрести мозг у нерожденного эмбриона, собрать его в такую большую иглу и ввести его в мозг человека с умственными нарушениями и таким образом его вылечить.
У Денни слегка отвисает челюсть.
— Слушай, друг, ты не меня, часом, имеешь в виду?