— Все готово, — говорит доктор Маршалл. Она оборачивается, чтобы выкинуть покрасневшую нить в мусорное ведро, и видит меня.
— Я не хотел вам мешать, — говорю я.
Она помогает старушке подняться с кресла и говорит:
— Миссис Уинтовер? Пришлите ко мне, пожалуйста, миссис Цунимицу.
Миссис Уинтовер кивает. Она поджимает губы, пробует языком зубы. Уже на выходе из кабинета она оборачивается ко мне и говорит:
— Говард, не надо сюда приходить так часто. Я уже простила тебя. За то, что ты меня обманул.
— Не забудьте прислать ко мне миссис Цунимицу.
И я говорю:
— Ну так что?
И Пейдж Маршалл говорит:
— А то, что у меня целый день занят зубной гигиеной. Вам что-то нужно?
— Мне нужно знать, что написано в мамином дневнике.
— А, в дневнике. — Она снимает свои латексные перчатки и бросает их в мусорное ведро. — Дневник — только лишнее подтверждение, что бредовые навязчивые идеи были у вашей мамы еще до вашего рождения.
Какие навязчивые идеи?
Пейдж Маршалл смотрит на часы на стене. Она указывает на кресло, откуда только что встала миссис Уинтовер, и говорит:
— Садитесь. — И достает новую пару латексных перчаток.
Она собирается чистить мне зубы?
— Дыхание будет свежее, — говорит она и берет в руки новую зубную нить. Она говорит: — Вы садитесь, а я вам пока расскажу, что там написано в дневнике.
И я сажусь. Старое кресло проседает под моим весом, и от него поднимается облачко неприятного запаха.
— Это не я, — говорю. — Я имею в виду этот запах. Это не я.
И Пейдж Маршалл говорит:
— До того, как вы родились, ваша мама жила в Италии, правильно?
— Так это и есть страшная тайна? — говорю.
И Пейдж говорит:
— Что?
— Что я итальянец?
— Нет, — говорит Пейдж и лезет ниткой мне в рот. — Но ваша мама, она католичка, правильно?
Нитка больно вонзается в десны.
— Не надо так шутить, — говорю я с открытым ртом. — Ладно бы только итальянец или только католик, но и католик, и итальянец… я этого не переживу!
Я говорю, что все это мне известно и так.
И Пейдж говорит:
— Помолчите, — и возит ниткой у меня между зубами.
— Так кто мой отец? — говорю.
Она смотрит мне в рот и возит ниткой у меня между зубами. На языке — привкус крови. Она внимательно смотрит мне в рот и говорит:
— Ну, если вы верите в Святую Троицу, то ваш отец — это вы сами.
Мой отец — это я сам?!
Пейдж говорит:
— Насколько я поняла, слабоумие у вашей мамы начало развиваться еще до вашего рождения. Ну, если судить по ее дневнику.
Она вытягивает нитку, и крошечные кусочки пищи летят ей на халат.
И я говорю: а что значит Святая Троица?
— Ну, — говорит Пейдж, — Бог-Отец, Бог-Сын и Святой Дух. Трое едины в одном. Святой Патрик и трилистник. — Она говорит: — Откройте рот пошире.
Я говорю: вы мне прямо скажите, что там написано в мамином дневнике?
Она смотрит на окровавленную нитку, которую только что вынула у меня изо рта. Смотрит на крошечные кусочки пищи и капельки моей крови у себя на халате. Она говорит:
— Это достаточно распространенная среди матерей-одиночек навязчивая идея. — Она снова лезет мне в рот своей нитью.
Кусочки полусгнившей пищи, о которых я даже не знал, летят у меня изо рта. С этой ниткой во рту я себя чувствую как взнузданный жеребец из колонии Дансборо.
— Ваша бедная мама, — говорит Пейдж Маршалл и смотрит на капельки моей крови у себя на халате, — она искренне верит, что вы — Иисус, сын Божий. Второе пришествие Христа.
Глава 23
Мама никогда не садилась в новые машины. Даже если они останавливались и водители сами предлагали нас подвезти, мама всегда говорила:
— Нет.
Они стояли на обочине, смотрели вслед удаляющемуся новенькому «кадиллаку», «бьюику» или «тойоте», и мама говорила:
— В новых машинах пахнет смертью.
Это было, когда мама вернулась за ним в третий или в четвертый раз.
В новых машинах пахнет резиной и клеем, а это запах формальдегида, говорила ему мама, вещества, которое закачивают в трупы, чтобы они сохранялись подольше. Так же пахнет и в новых домах. И от новой мебели. И от новой одежды. Летучие отравляющие вещества. Ты их вдыхаешь, вдыхаешь — и поначалу все вроде бы ничего. Но если вдыхать их достаточно долго, у тебя начинаются желудочные спазмы, тошнота и диарея.