Старушенция отворачивается от Пейдж Маршалл, пробует языком нитку и выплевывает окровавленные кусочки пищи. Она смотрит на меня и говорит своим скрипучим голосом:
— Я вас знаю.
Все происходит так быстро, как будто я просто чихнул. Я говорю: я прошу прощения. Прошу прощения, что я изнасиловал вашу кошку. Что проехал на автомобиле по вашей любимой цветочной клумбе. Что я сбил истребитель вашего мужа. Что я спустил вашего хомячка в унитаз. Я вздыхаю и говорю:
— Я ничего не забыл?
Пейдж говорит:
— Миссис Цунимицу, пожалуйста, откройте рот шире.
И миссис Цунимицу говорит:
— Мы обедали с сыном в ресторане, и вы там едва не задохнулись до смерти. — Она говорит: — Мой сын спас вам жизнь.
Она говорит:
— Я так им гордилась. Он до сих пор рассказывает знакомым про этот случай.
Пейдж Маршалл смотрит на меня.
— Скажу вам по секрету, — говорит миссис Цунимицу, — до того вечера мой сын, Пол, втайне считал себя трусом. Но с того вечера все изменилось.
Пейдж садится на стул и смотрит то на меня, то на миссис Цунимицу.
Миссис Цунимицу подпирает руками подбородок, закрывает глаза и улыбается. Она говорит:
— Моя невестка собиралась с ним разводиться, но после того вечера она снова в него влюбилась.
Она говорит:
— Я знала, что вы притворяетесь. Просто все остальные видели то, что хотели видеть.
Она говорит:
— В вас — безграничный запас любви.
Старая женщина улыбается и говорит:
— У вас большое и щедрое сердце.
Все происходит так быстро, как будто я просто чихнул. Я говорю:
— Вы совсем уже выжили из ума.
И Пейдж морщится.
Я говорю, что меня уже это достало. Нет у меня никакого запаса любви. Мне на всех наплевать. Я — бесчувственный чурбан. И никто меня не заставит что-то почувствовать. Никто и ничто меня не проймет.
Я — эгоист и мошенник.
Я — законченная скотина. Я все сказал.
Эта старая миссис Цунимицу. Пейдж Маршалл. Урсула. Нико, Таня, Лиза. Мама. Иногда бывают такие дни, когда я себя чувствую, словно мне предстоит сразиться с каждой отдельно взятой глупой бабой в этом чертовом мире.
Я хватаю Пейдж Маршалл за руку и тяну ее к двери.
Никто меня не заставит почувствовать себя Иисусом Христом.
— Послушайте, — говорю я. Я кричу: — Если мне захочется сантиментов, я пойду в кино! На какую-нибудь идиотскую мелодраму.
Старая миссис Цунимицу улыбается и говорит:
— Истинную доброту души все равно не спрячешь. Она сияет, как солнце, и все ее видят.
И я говорю ей: заткнитесь, пожалуйста.
А Пейдж Маршалл я говорю:
— Пойдемте.
Сейчас я ей докажу, что я никакой не Иисус Христос. Истинная доброта души — все это бред собачий. Никакой души нет. Чувства — бред. Любовь — бред. Я тяну Пейдж за собой по коридору.
Мы живем, а потом умираем. А все остальное — иллюзии и самообман. Чувства и сантименты нужны только глупым бабам. Никаких чувств не бывает. Все это субъективные выдумки. «Для души». А никакой души нет. И Бога нет. Есть только наши решения, болезни и смерть.
А я — просто мерзкая, подлая, сексуально озабоченная скотина. Таким я был, таким и останусь — я уже не изменюсь. И не остановлюсь.
И я это докажу.
— Куда вы меня ведете? — говорит Пейдж. Она спотыкается. Ее халат и очки забрызганы кровью и кусочками пищи.
Я уже представляю себе всякие мерзости, чтобы не кончить слишком быстро: например, домашних животных, которых сначала обливают бензином, а потом поджигают. Того толстенького коренастого Тарзана и его дрессированную обезьяну. Я думаю: вот еще одна идиотская глава для моей четвертой ступени.
Чтобы время остановилось. Чтобы мгновение застыло. Чтобы ебля растянулась на целую вечность.
В часовню, говорю я Пейдж Маршалл. Я — не сын Божий. Я сын полоумной тетки.
И пусть Бог докажет, что я не прав. Пусть поразит меня громом.
Я возьму ее прямо на алтаре.
Глава 25
В тот раз это было злоумышленное поставление в опасность, или злонамеренное оставление ребенка, или преступная небрежность. Маленький мальчик не разбирался во всех этих статьях и законах.
Это было назойливое домогательство третьей степени, или несоблюдение судебного предписания второй степени, или злоумышленное пренебрежение первой степени, или причинение неудобств второй степени, и так получилось, что маленький мальчик был перепуган до смерти и старался не делать ничего такого, чего не делали бы другие. Все новое, оригинальное, непохожее на других было, возможно, противозаконно.