К тому же, говорила ему мама, когда-нибудь ты осознаешь, что твои воспоминания, твои приключения, твои истории — это единственное, что у тебя есть.
На последнем суде, перед тем, как ее посадили в тюрьму в последний раз, мама уселась рядом с судьей и заявила:
— Моя цель — расшевелить людей. Сделать их жизнь нескучной.
Она посмотрела прямо в глаза глупому маленькому мальчику и сказала:
— Моя цель — сделать так, чтобы людям было о чем рассказывать.
Прежде чем охранник отвел ее на место, она выкрикнула:
— Сажать меня в тюрьму — это лишнее. Наши законы и бюрократизм и так превратили весь мир в чистый и безопасный исправительно-трудовой лагерь.
Она выкрикнула:
— Вы растите поколение рабов.
Так Ида Манчини вернулась обратно в тюрьму.
«Неисправимая» — не совсем верное слово, но это первое, что приходит на ум.
Та самая женщина — личность не установлена, — которая неслась по проходу в театре, она кричала:
— Мы учим наших детей быть беспомощными.
Эта самая женщина неслась по проходу в театре к пожарному выходу и кричала:
— Мы все такие упорядоченные и управляемые, что это уже не мир, а какое-то круизное судно.
И глупый маленький мальчик спросил полицейских в участке, может быть, им позвать маминого адвоката, Фреда Хастингса.
И кто-то из полицейских буркнул себе под нос нехорошее слово.
И тут включилась пожарная сигнализация.
Но полицейские продолжали расспрашивать мальчика даже под вой сирены:
— ТЫ ПРАВДА НЕ ЗНАЕШЬ, ГДЕ МОЖНО НАЙТИ ТВОЮ МАМУ?
Перекрикивая вой сирены, они продолжали его расспрашивать:
— ТЫ МОЖЕШЬ ХОТЯ БЫ СКАЗАТЬ, ЧТО ОНА ЗАТЕВАЕТ В БЛИЖАЙШЕЕ ВРЕМЯ?
Стараясь перекричать вой сирены, приемная мама спрашивает у него:
— НЕУЖЕЛИ ТЕБЕ НЕ ХОЧЕТСЯ, ЧТОБЫ МЫ ЕЙ ПОМОГЛИ?
Вой сирены смолкает.
Какая-то женщина заглядывает в кабинет и говорит:
— Без паники, ребята. Похоже, это очередная ложная тревога.
Пожарная сигнализация давно уже не означает пожар.
И маленький глупенький ябеда говорит:
— А можно мне в туалет?
Глава 26
Серебряный месяц отражается в серебряной жестяной тарелочке с пивом. Мы с Денни забрались к кому-то на задний двор. Сидим на крыльце, и Денни щелкает пальцами, разгоняя слизняков и улиток. Он поднимает жестяную тарелочку, полную до краев, и подносит к губам — приближая лицо к отражению, пока отраженные губы не касаются настоящих.
Денни отпивает половину пива и говорит:
— Вот так пьют пиво в Европе.
— Из ловушек для слизняков?
— Нет, друг, — говорит Денни и протягивает мне тарелочку. — Выдохшееся и теплое.
Я целую свое отражение и пью пиво, и месяц заглядывает мне через плечо.
На подъездной дорожке стоит детская коляска. Ее колеса слегка растопырились — внизу они шире, чем сверху. Коляска проседает под весом громадного камня, завернутого в розовое детское одеяльце. Камень вообще неподъемный. В прорехе в розовом одеяльце виднеется розовое же личико резинового пупса.
— Насчет секса в церкви, — говорит Денни. — Скажи мне, что этого не было.
Дело не в том, было или не было.
Дело в том, что я просто не смог.
Не смог ей впендюрить, не смог ей заправить, не смог оттрахать ее — все эти эвфемизмы. Просто не смог.
Мы с Денни — обычные гетеросексуальные парни, прогуливающие ребенка посреди ночи. Милые и приятные парни из этого милого квартала милых домов с лужайками и садами. Уютных и обустроенных домов с непременными кондиционерами и самодовольной иллюзией безопасности.
Мы с Денни — невинные и безобидные, как саркома.
Невинные и безобидные, как ядовитые поганки.
Такой милый, приятный квартал. Даже пиво, которое здесь выставляют улиткам, — немецкое или мексиканское. Мы перелезаем через низкую изгородь в соседний двор.
Сидим пригнувшись в кустах.
Я говорю:
— Слушай, друг, ты же меня не считаешь хорошим и добрым?
И Денни говорит:
— Нет, конечно.
После стольких дворов, после стольких тарелочек с пивом я знаю, что Денни не врет. Я говорю:
— Ты же не думаешь, что в душе я чувствительный, чуткий и нежный и что я являю собой воплощение христианской любви к ближнему?
— Нет, конечно, — повторяет Денни. — Ты — бесчувственная скотина.
И я говорю:
— Спасибо. Я просто хотел убедиться.
И Денни медленно поднимается на ноги. Он держит в руках очередную тарелочку с пивом, в которой плещется отражение ночного неба, и он говорит: