— Эти мальчики, — говорю я, помахивая кочергой, — это были самые обыкновенные дети. Точно такие же, как и вы. Точно такие же.
Я смотрю на детей, стараясь поймать их взгляды.
— И вот однажды маленький трубочист обнаруживал у себя на интимном месте какую-то болячку. Маленькую язвочку. И эта язвочка не проходила. А потом она метастазировала в живот по семенным пузырькам. А потом было уже слишком поздно.
Все это — издержки моего медицинского образования.
Я говорю: иногда их пытались спасти, этих мальчиков. Ампутировав им мошонку. Но это было еще до того, как изобрели анестезию. Да и больниц настоящих не было. Тогда, в восемнадцатом веке, эту опухоль называли «сажевыми бородавками».
— И эти сажевые бородавки, — говорю я, — были первой, описанной в медицине формой рака.
Потом я спрашиваю знает ли кто-нибудь, почему рак называется раком?
Ни одной руки.
Я говорю:
— Сейчас буду вас вызывать, как на уроке.
Там, в коптильне, мисс Лейси провела рукой по своим влажным волосам и сказала:
— А что? — Как будто это был совершенно невинный вопрос, она сказала: — А что, у тебя нет другой жизни за пределами этой музейной колонии?
И я говорю, вытирая подмышки своим напудренным париком:
— Давай не будем об этом, ладно?
Она собирает в гармошку свои колготы, как это всегда делают женщины, чтобы было удобнее их надевать. Она говорит:
— Такой анонимный секс — явный симптом секс-одержимости.
Мне это видится по-другому. Я скорее представляю себя плейбоем а-ля Джеймс Бонд.
И мисс Лейси говорит:
— А ты уверен, что Джеймс Бонд не был законченным сексоголиком?
Мне надо было сказать ей правду: что я искренне восхищаюсь сексуально озабоченными людьми, помешанными на сексе. В мире, где каждый боится слепой роковой случайности или внезапной болезни, человек, одержимый сексом, утешается мыслью, что он-то знает, что именно может ему грозить. Таким образом, он до какой-то степени контролирует свою судьбу и примерно представляет, какой смертью умрет.
Получается, что одержимость сексом — это тоже своеобразная профилактика. Упреждение.
Во всяком случае, тебе не приходится мучиться догадками, что тебя ждет в конце. Смерть не застанет тебя врасплох. Ты всегда к ней готов. Можно даже сказать, что ты заранее ее запланировал.
А если серьезно, то ведь это шикарно — искренне верить, что ты будешь жить почти вечно.
Смотри также: доктор Пейдж Маршалл.
Смотри также: Ида Манчини.
На самом деле секс — это секс, только когда у тебя каждый раз новый партнер. Иначе это уже не секс. Первый раз — это единственный раз, когда ты воспринимаешь все телом и головой. Даже на втором часу этого самого первого раза твои мысли уже отвлекаются от процесса. А когда ты отвлекаешься, пропадает самое главное — анестезирующее воздействие от анонимного секса, какое бывает лишь в первый раз.
Чего бы Иисус никогда не сделал?
Но я не стал ничего говорить мисс Лейси. Я сказал только:
— Как мне тебя найти?
Я говорю детишкам, что рак называется раком, потому что когда опухоль начинает расти в организме, когда она прорастает наружу сквозь кожу, она похожа на красного краба. А когда этот краб раскрывается, внутри он белый, в кровяных прожилках.
— Врачи пытались спасти этих мальчиков, — говорю я притихшим детишкам, — но они все равно жутко мучились. И что было потом? Кто-нибудь скажет?
Ни одной руки.
Я говорю:
— Ясное дело, они умирали.
Я кладу кочергу обратно в камин.
— Ну, чего? — говорю. — Есть вопросы?
Вопросов нет, и я им рассказываю про псевдонаучные изыскания того времени, когда ученые брили мышей налысо и мазали их конской спермой. Они пытались найти доказательства, что крайняя плоть вызывает рак.
Поднимается дюжина рук, и я говорю:
— Пусть учительница вам расскажет.
Дерьмовая, надо думать, была работенка: брить налысо бедных мышей. И искать табуны необрезанных лошадей.
Смотрю на часы на каминной полке. Наши полчаса подходят к концу. За окном все по-прежнему: Денни сидит в колодках. Времени у него немного — до часу. К Денни подходит бродячий пес, задирает лапу, и струйка дымящейся желтой мочи льется прямо в деревянный башмак Денни.
— И вот еще что, — говорю я, — Джордж Вашингтон держал рабов и никогда не рубил вишневые деревья, и, вообще, он был женщиной.