— Привет.
И он говорит:
— Привет.
И я говорю:
— Как я понимаю, ты сегодня был в библиотеке.
Я говорю, обращаясь к Черри:
— Хорошо, что ты позаботилась об этой родинке.
Черри Дайкири трясет головой, так что волосы рассыпаются по плечам. Потом она кланяется, собирает свои длинные черные волосы обеими руками и перебрасывает их на одно плечо.
— И еще я покрасила волосы, — говорит она.
Она берет прядь волос и протягивает ее мне, перебирая пальцами.
— В черный цвет, — говорит она.
— Я подумала, так безопасней, — говорит она, — раз ты говоришь, что у блондинок самый большой процент раковых заболеваний.
Я трясу пивные бутылки, пытаясь найти хоть немного пива, и смотрю на Денни.
Денни рисует. Он ничего не слышит. Он вообще не здесь.
Коринфско-тосканские композитные архитравы антаблементов… Некоторых людей вообще нельзя пускать в библиотеку. Нет, правда. В последнее время у Денни развилось болезненное пристрастие к книгам по архитектуре. Это его порнография. Да, сперва это несколько камушков. А потом — ребра свода в готическом зодчестве. Я вот что имею в виду: это Америка. Ты начинаешь с того, чтобы невинно сдрочить рукой, а заканчиваешь настоящими оргиями. Куришь вполне безобидную травку, а потом садишься на игру. Такова сущность нашей культуры: больше, лучше, выше, дальше, сильнее. Ключевое слово — прогресс.
В Америке все должно быть обязательно новым и усовершенствованным. Даже болезненные пристрастия и зависимость. В противном случае ты — неудачник.
Я смотрю на Черри и стучу себя пальцем по лбу. Потом тыкаю пальцем в нее и говорю, подмигнув:
— Смышленая девочка.
Пытаясь забросить ногу за голову, она говорит:
— Лучше перестраховаться.
Ее лобок по-прежнему чисто выбрит. Ее кожа по-прежнему розоватая, в бледных веснушках. Сегодня ногти у нее на ногах накрашены серебряным лаком. Музыка прерывается автоматной очередью, потом — свистом падающих бомб. Черри говорит:
— Перерыв, — и скрывается за занавесом.
— Слушай, друг. — Я все-таки нахожу бутылку, где еще осталось немного пива, но оно теплое. — Почему мы такие все примитивные? Я имею в виду, мужики. Стоит бабе раздеться, и мы готовы отдать ей последние деньги.
Денни переворачивает страницу и начинает очередной рисунок.
Я перекладываю его камень на пол и сажусь на стул.
Я просто устал, говорю я ему. Похоже, такая у меня судьба — чтобы бабы меня шпыняли. Сначала — мама, теперь — доктор Маршалл. Плюс еще — Нико, Лиза и Таня. Для вящей радости. Гвен, которая не дала мне себя изнасиловать. Они вполне самодостаточны. Они все считают мужчин устаревшим и бесполезным приспособлением, которое скоро выйдет из употребления. Как будто мы, мужики, — просто какие-то сексуальные приложения. Что-то вроде аппендикса.
Система жизнеобеспечения для эрекции. Или для бумажника.
Но отныне и впредь я больше не буду им потакать.
Я объявлю забастовку.
Отныне и впредь пусть женщины сами открывают двери.
Пусть сами расплачиваются в ресторане.
Я больше не помогаю подругам двигать диваны.
И не открываю им банки с тугими крышками.
И не опускаю сиденья на унитазах после того, как пописаю.
Черт возьми, я теперь даже и поднимать их не буду, когда пойду писать.
Буду писать прямо на сиденья.
Я машу официантке и показываю ей два пальца. Международный жест, означающий «еще два пива, пожалуйста».
Я говорю:
— Посмотрим, как они без меня обойдутся. Посмотрим, как их маленький женский мирок со скрипом встанет.
Теплое пиво отдает дыханием Денни, его зубами и бальзамом для губ. Вот как мне хочется выпить.
— Да, и еще, — говорю, — если я вдруг окажусь на корабле, который будет тонуть, я первым брошусь к спасательным шлюпкам.
В принципе женщины нам не нужны. Мы прекрасно без них обойдемся. Для секса можно использовать много чего другого — просто иди на собрание сексоголиков и конспектируй. Арбузы, подогретые в микроволновке. Вибрирующие рукоятки газонокосилок — как раз на уровне «ниже пояса». Пылесосы и стулья из гибкого пластика. Интернет-сайты. Все эти чаты, где сексуально озабоченные маньяки изображают из себя шестнадцатилетних девиц. Сексапильные роботы, изобретенные в ФБР.
Покажи мне хоть что-нибудь в этом мире, что действительно было бы тем, чем кажется.
Я говорю Денни:
— Женщины не хотят равноправия. У них больше власти, когда их подавляют. Мужчины им просто необходимы — как главный враг для оправдания всеобщего заговора. Собственно, вся их хваленая индивидуальность только на этом и строится.