Она говорит:
— Похоже, что это не просто больные фантазии миссис Манчини.
Возникает еще один голос, на заднем плане. Он говорит:
— Пейдж?
Мужской голос.
— Послушайте, — говорит она. — Тут рядом мой муж. Передайте, пожалуйста, Виктору Манчини, чтобы он нашел меня в больнице Святого Антония как можно скорее.
Мужской голос говорит:
— Пейдж? Ты что там опять затеваешь? Почему ты шепчешь…
На пленке — короткий гудок.
Глава 36
Суббота, стало быть — визит к маме.
В вестибюле больницы Святого Антония я говорю девушке за стойкой регистратуры, что я — Виктор Манчини и пришел повидать свою маму, Иду Манчини.
Я говорю:
— То есть… то есть если она еще не умерла.
Девушка за стойкой регистратуры смотрит на меня тем особенным взглядом, как будто ей меня жалко. Она прижимает подбородок к груди и смотрит на меня снизу вверх. Взгляд послушания и покорности. Она поднимает брови и смотрит на меня снизу вверх. Взгляд, исполненный невыразимой жалости. Уголки губ печально опущены вниз. Брови слегка нахмурены. Она смотрит на меня и говорит:
— Разумеется, ваша мама по-прежнему с нами.
И я говорю:
— Не поймите меня неправильно, но лучше б ее с нами не было.
Она на миг забывает о жалости, и ее печальная улыбка превращается в волчий оскал. Если женщина смотрит тебе в глаза, проведи языком по губам. Как правило, женщины сразу отводят взгляд. Есть и такие, которые не отводят, но их очень мало. Они — как неожиданный выигрыш в лотерею.
Миссис Манчини в той же палате, говорит девушка за стойкой регистратуры. На первом этаже.
Я говорю: мисс Манчини. Моя мама не замужем, если только вы не рассматриваете меня с точки зрения вариации царя Эдипа.
Я спрашиваю, на месте ли доктор Маршалл.
— Конечно, на месте, — говорит девушка за стойкой регистратуры. Теперь она отвернулась и смотрит на меня краем глаза. Взгляд недоверия.
Все эти старые сумасшедшие Ирмы, Лаверны, Виолеты и Оливии в ходунках и инвалидных колясках уже собираются в стайку за стеклянной дверью и начинают медленную миграцию в мою сторону. Все хронические раздевальщицы. Все эти утилизированные бабули и склеротичные белки с карманами, набитыми пережеванной едой, — старые маразматички, которые забывают, как надо глотать, с легкими, полными жидкости и кусков пищи.
Все они мне улыбаются. Просто сияют. У всех на руках — пластиковые браслеты, блокирующие замки на дверях. Но они, эти божьи одуванчики, все равно выглядят лучше, чем я себя чувствую.
В комнате отдыха пахнет розами, сосной и лимоном. Громкий маленький мирок в телевизоре требует к себе внимания. Кусочки картинок-головоломок раскиданы по столу. Маму пока еще не перевели на третий этаж, на этаж смерти, и доктор Пейдж Маршалл сидит у нее в палате на медицинской кушетке, перебирает свои бумаги. Она видит, что я вхожу, и говорит:
— На кого вы похожи?! — Она говорит: — Кажется, зонд для искусственного кормления нужен не только вашей маме.
Я говорю, я прослушал ее сообщение на автоответчике.
Мама лежит на кровати. Кажется, она спит. Ее живот — как раздувшийся холмик под одеялом. Руки — сплошь кожа да кости. Голова утопает в подушках, глаза закрыты. Она скрипит зубами во сне и тяжело глотает слюну.
Потом она открывает глаза и протягивает ко мне руки с серо-зелеными пальцами. Как будто в замедленной съемке. Как будто она — под водой и плывет ко мне, вся в дрожи и ряби, как свет на самом дне бассейна ночью, в очередном мотеле, на съезде с очередного шоссе, когда я был маленьким. Пластиковый браслет висит у нее на запястье, и она говорит:
— Фред.
Она снова глотает слюну, морщась от усилия, и говорит:
— Фред Хастингс. — Она смотрит на Пейдж, не поворачивая головы, улыбается и говорит: — Тамми. — Она говорит: — Фред и Тамми Хастингсы.
Ее адвокат и его жена.
Мои записки о Фреде Хастингсе остались дома. Я не помню, какая у меня машина: «форд» или «додж». Я не помню, сколько у меня детей. И в какой цвет мы в итоге выкрасили столовую. Я вообще ничего не помню о своей жизни как Фреда.
Пейдж так и сидит на кушетке. Я подхожу к ней, кладу руку ей на плечо и говорю:
— Как вы себя чувствуете, миссис Манчини?