Ощущение такое, словно мне выдали на руки результаты плохой биопсии. Я говорю:
— И что все это значит?
Пейдж пожимает плечами.
— Если подумать, то вообще ничего, — говорит она. Она указывает кивком на дневник у меня в руках и говорит: — Если вы не хотите испортить себе жизнь, я бы вам посоветовала его сжечь.
Я говорю: а как все это отразится на нас?
— Нам больше не надо встречаться, — говорит она, — если вы спрашиваете об этом.
Я говорю: но вы ведь не верите в этот бред, правда?
И Пейдж говорит:
— Я вижу, как вы обращаетесь с нашими пациентками. Как они обретают покой после того, как вы с ними поговорите. — Она сидит, наклонившись вперед, подпирая рукой подбородок. Она говорит: — Я просто не знаю. А вдруг это правда? Не могут же все заблуждаться — все, с кем я говорила в Италии. А что, если вы в самом деле сын Божий?
Благословенное и совершенное смертное воплощение Бога.
Отрыжка все-таки прорывается. Во рту — кислый привкус.
«Утренний токсикоз» — не совсем верное слово, но это первое, что приходит на ум.
— То есть вы пытаетесь мне сказать, что вы спите только со смертными? — говорю.
Пейдж подается вперед и смотрит на меня с жалостью — точно так же, как девушка за стойкой регистратуры: подбородок вжат в грудь, брови подняты, взгляд снизу вверх. Она говорит:
— Не надо мне было влезать в это дело. Но я никому ничего не скажу, честное слово.
— А как же мама?
Пейдж вздыхает и пожимает плечами.
— Тут все просто. Она — человек с неуравновешенной психикой. Ей никто не поверит.
— Нет, я имею в виду, она скоро умрет?
— Может быть, — говорит Пейдж. — Если не произойдет чуда.
Глава 37
Урсула смотрит на меня. Трясет рукой, хватает себя за запястье, сжимает и говорит:
— Если бы ты был маслобойкой, мы бы сбили все масло еще полчаса назад.
Я говорю: ну, извините.
Она плюет себе на ладонь, берет мой член в руку и говорит:
— Как-то оно на тебя не похоже.
Я уже даже не притворяюсь, что знаю, кто я и что на меня похоже.
Еще один долгий неспешный день в 1734 году. Мы валяемся на сеновале в конюшне. Я лежу на спине, подложив руки под голову, Урсула пристроилась рядом. Мы почти не шевелимся, потому что при каждом движении сухая солома впивается в тело через одежду. Мы оба смотрим наверх, на стропила и деревянные балки под потолком. На паутину и пауков.
Урсула наяривает мне рукой и говорит:
— Ты видел Денни по телевизору?
— Когда?
— Вчера вечером.
— И чего Денни?
Урсула мотает головой:
— Да ничего. Чего-то строит. Соседи жалуются. Они решили, что это будет какая-то церковь, только он не говорит какая.
Странные мы существа: если мы чего-то не понимаем, нас это бесит. Нам обязательно нужно навешать на все ярлыки, разложить все по полочкам, все объяснить. Даже то, что по природе своей необъяснимо. Даже Господа Бога.
«Разрядить взрывоопасную обстановку» — не совсем верная фраза, но это первое, что приходит на ум.
Я говорю: это не церковь. Забрасываю галстук за плечо, чтобы не мешался, и вытаскиваю из штанов перед рубашки.
И Урсула говорит:
— А по телевизору говорили, что это церковь.
Я легонько давлю себе на живот кончиками пальцев, вокруг пупка, но пальпация ничего не дает. Я постукиваю пальцами, отслеживая изменения звука, которые могут указывать на затвердения, но прослушивание ничего не дает.
Анальный сфинктер — это большая мышца в заднепроходном канале, которая не дает говну самопроизвольно вываливаться наружу. Когда ты суешь себе в задницу посторонний предмет и он проходит за эту мышцу, его уже не достанешь без посторонней помощи. В травмопунктах это называется: извлечение инородного тела из заднего прохода.
Я прошу Урсулу послушать, что там у меня в животе.
— Денни всегда был таким неуверенным, — говорит она и прижимается теплым ухом к моему животу. К моему пупку. К имбиликусу — по латыни.
Типичный пациент, обращающийся к врачам на предмет извлечения инородного тела из заднего прохода, — мужчина в возрасте от сорока до пятидесяти. Инородное тело всегда попадает туда в результате самовведения, как это называется у врачей.
Урсула говорит:
— А чего надо слушать?
Позитивные кишечные звуки.
— Урчанье, бульканье, шумы — в общем, любые звуки, — говорю я. — Все, что указывало бы на то, что в ближайшее время у меня все-таки будет стул; что фекалии не накапливаются внутри, потому что не могут выйти из-за какой-то преграды.