Я пытаюсь сосредоточиться и не думать об ухе Пейдж Маршалл.
— А что, если Иисус поначалу вообще ничего не умел, — говорю. — И только потом у него начали получаться нормальные чудеса.
Денни сидит в темноте, и у него в ухе торчит белая бумажная трубочка.
— Странно только, что в Библии ничего не написано про его первые неудачные попытки, — говорю я. — Он вроде как начал творить чудеса уже после тридцати. А до тридцати что он делал?
Бет выпячивает лобок, я чиркаю спичкой о молнию у нее на джинсах и подношу крошечный огонек к кончику трубочки в ухе у Денни.
В кухне пахнет жженой серой.
От горящего кончика трубочки поднимается струйка дыма, и Денни говорит:
— А больно не будет? Ты там осторожнее, ладно?
Пламя подбирается ближе к его голове. Прогоревший конец трубочки разворачивается и отрывается. Черные хлопья сгоревшей бумаги с ярко-оранжевыми искорками по кромке сперва поднимаются к потолку, а потом падают на пол остывшими завитками.
Ушная свеча называется так вовсе не от балды.
И я говорю:
— Наверное, Иисус начинал с того, что просто делал людям добро, ну, типа переводил старушек через дорогу или подсказывал водителям, что у них фары остались гореть. — Я говорю: — То есть не то чтобы конкретно старушки и фары, но общий смысл, я надеюсь, понятен.
Я говорю, наблюдая за тем, как огонь подбирается к уху Денни:
— Наверное, Иисус не один год готовился к своему грандиозному чуду с хлебами и рыбами. И воскрешение Лазаря — тоже, наверное, не просто так получилось, а после долгой и тщательной подготовки.
Денни отчаянно косит глазами вбок, пытаясь определить, где там огонь. Он говорит:
— Бет, я там еще не горю?
Бет смотрит на меня:
— Виктор?
И я говорю:
— Все в порядке.
Бет еще плотнее вжимается задницей в стойку, отводит глаза и говорит:
— Похоже на средневековую пытку.
— Может быть, — говорю я, — может быть, поначалу он даже не верил в себя, Иисус.
Я наклоняюсь над ухом Денни и задуваю пламя. Одной рукой беру Денни под подбородок, чтобы он не дергал головой, а свободной рукой вынимаю остаток бумажной трубки у него из уха. Показываю ее Денни. На бумаге — темно-коричневые подтеки. Серная пробка.
Бет включает верхний свет.
Денни вручает ей обожженную трубочку.
Бет ее нюхает и говорит:
— Воняет.
Я говорю:
— Может быть, чудеса — это тот же талант, и надо его развивать; и начинать с малого.
Денни прижимает ладонь к уху и резко ее убирает. Еще раз. Еще.
Он говорит:
— Да, теперь явно лучше.
— Я не в том смысле, что Иисус показывал всякие фокусы с картами, — говорю я. — Но можно начать хотя бы с того, чтобы не обижать людей, не делать им больно. Уже будет неплохо.
Бет подходит к Денни и наклоняется над его ухом, придерживая одной рукой волосы, чтобы они не мешались. Она щурится и вертит головой, пристально вглядываясь в его ухо под разными углами.
Я скручиваю из бумаги еще одну трубочку и говорю:
— Я слышал, тебя тут по телику показали.
Я говорю:
— Это я виноват. — Я все скручиваю бумажку в тугую трубочку. Я говорю: — Прости.
Бет выпрямляется и смотрит на меня. Денни ковыряется пальцем в ухе, потом вынимает его и нюхает.
Я говорю:
— Я хочу измениться: стать лучше. Ну хотя бы попробовать.
Я больше не буду обманывать, больше не буду давиться едой в ресторанах. Спать с кем попало. Больше — ни-ни. Никаких беспорядочных половых связей.
Я говорю:
— Это я позвонил в Городской совет и пожаловался на тебя. Это я позвонил на телевидение и наговорил им всего.
В животе — жуткие рези. Но я не знаю: то ли это вина, то ли запор, вызванный закупоркой прямой кишки.
В любом случае я под завязку набит дерьмом.
Я боюсь смотреть Денни в глаза. Поэтому я смотрю в сторону — в ночь за темным окном над раковиной. Мое отражение в черном стекле напоминает мне маму — такое же изможденное и исхудавшее. Новоиспеченный праведник, предположительно богоподобный и богоравный Святой Я. Бет смотрит на меня, сложив руки на груди. Денни сидит за столом, ковыряется пальцем в ухе и смотрит, чего он там наковырял.
— Мне просто хотелось, чтобы ты понял, что я тебе нужен, — говорю я. — Чтобы ты мне сказал: дружище, мне нужна твоя помощь.
Денни с Бет смотрят на меня — внимательно смотрят, по-настоящему, — а я смотрю на наши отражения в оконном стекле.