Я говорю: что это было, землетрясение?
И Денни говорит:
— Не совсем. Но тоже неслабое форсмажорное обстоятельство.
От башни — в буквальном смысле — не осталось и камня на камне.
Денни шмыгает носом и говорит:
— Ну от тебя и воняет, дружище.
Меня тут в полицию забирали, говорю. Пока отпустили, но пришлось дать подписку о невыезде.
Все разошлись. Остался только один человек — черный сгорбленный силуэт в свете горящих фар. Луч света дергается и сдвигается — машина сдает назад и уезжает.
В лунном свете мы смотрим — я, Денни и Бет — на того, кто остался, когда все ушли.
Это Пейдж Маршалл. Ее белый халат весь перепачкан, рукава закатаны до локтей. Пластиковый больничный браслет — по-прежнему у нее на руке. Ее легкие туфли намокли так, что аж хлюпают.
Денни выходит вперед и говорит ей:
— Прошу прощения, но тут какое-то недоразумение.
И я говорю ему: нет, все в порядке. Это не то, что он думает.
Пейдж подходит ближе и говорит:
— Вот, а я все еще здесь. — Ее темные волосы, обычно собранные в пучок, сейчас растрепаны. Глаза припухли и покраснели. Она шмыгает носом, зябко поводит плечами и говорит: — И это значит, что я сумасшедшая. Наверное, так.
Мы стоим — смотрим на камни, раскиданные по участку. Самые обыкновенные камни. Ничего выдающегося.
Одна штанина у меня мокрая от дерьма и прилипает к ноге.
И я говорю:
— Ну вот. — Я говорю: — Кажется, я никого не спас и уже не спасу.
— Ну, ладно. — Пейдж протягивает мне руку и говорит: — Сможешь снять с меня этот браслет?
И я говорю: я попробую.
Денни бродит среди камней, переворачивая их ногой. Потом наклоняется и хочет поднять большой камень. Бет подходит помочь.
А мы с Пейдж просто стоим и смотрим друг на друга. И видим друг друга по-настоящему: такими, какие мы есть. В первый раз.
Можно жить, позволяя другим решать все за нас: кто мы, какие мы. Сумасшедшие или в здравом уме. Сексуально озабоченные или святые. Жертвы или герои. Хорошие или плохие.
Можно сказать себе: пусть решают другие.
Пусть решает история.
Пусть наше прошлое определяет будущее.
А можно решать самим.
Может быть, это наша работа — изобрести что-то получше.
Где-то в деревьях плачет траурный голубь. Получается, сейчас полночь.
И Денни говорит:
— Эй, нам тут помощь нужна.
Пейдж идет помогать, и я тоже. Мы вчетвером разгребаем руками землю вокруг большого тяжелого камня. В темноте, почти на ощупь. На ощупь камень шершавый и холодный, и мы роем вокруг него, кажется, целую вечность, все вместе — просто чтобы положить один камень на другой.
— Знаешь ту древнегреческую легенду про девушку? — вдруг говорит Пейдж.
Которая обвела на стене тень своего возлюбленного? Я говорю: да.
И она говорит:
— А знаешь, что было дальше? Она благополучно о нем забыла и изобрела обои.
Это странно и жутко, но вот они мы: отцы пилигримы, чокнутые, не вписавшиеся во время, — мы создаем свою собственную, альтернативную реальность. Пытаемся сотворить мир из камней и хаоса.
Что получится — я не знаю.
Я не знаю, что это будет.
Мы искали, метались, бросались из крайности в крайность — и где оказались в итоге? Здесь. На заброшенном пустыре, посреди ночи.
Но может быть, знать — это не обязательно.
То, что мы строим сейчас, в темноте, на руинах, — это может быть все, что угодно.