— Ладно, не отравимся, — сказал Борода, — давай по второй.
— За то, чтобы не сломать шею на трюке, — произнес Юрась.
— Угу, — ответили Влад с Бородой.
Закусили. По всему было видно, Бороду огорчило, что он выставил друзьям самопальную «Метаксу».
Влад понял это и сказал:
— Не бери в голову, сейчас все самопальное.
— Во-во, — вмешался больше всех захмелевший Юрась, и непонятно кого передразнивая, произнес, — качество ушло из нашей жизни.
Несмотря на некачественную выпивку, закуска со стола исчезала с невероятной быстротой. И Борода, видя это, сказал:
— Пожалуй, на один тост еще хватит.
— Во, жизнь пошла, — прокомментировал Юрась, — раньше тосты обеспечивались водярой, а теперь — закусью.
— Все течет, все изменяется, — глубокомысленно заметил Влад.
— Тогда третий тост, — сказал Борода.
— Ты уже говорил, — перебил его Юрась, — теперь моя очередь. Я хочу выпить за тех, кто в море.
— Но третий тост пьется за женщин, — сказал Влад.
— А я за них и хочу выпить, это так называемый тост Степана Разина, за тех, кто в море. то есть за женщин.
— Как всегда, ты все опошлил, — сказал Влад.
— Нисколько, — ответил Юрась, — я всегда был реалистом.
— Хватит собачиться, — произнес Борода, — закусь кончилась, пойдем в другую комнату, я давно Влада не слышал.
— Так ночь глубокая, — возразил Влад.
— А мы потихоньку, — ответил Борода.
Толстуха пришел домой поздно и по этому поводу поругался с женой.
Жена демонстративно ушла спать в другую комнату, а Толстуха стал думать, как жить дальше.
Большинство его друзей давно оставили службу и ушли в коммерческие структуры. Правда, бизнес не был их призванием, и они заняли нишу телохранителей и сотрудников служб безопасности. Что в девяностые было равнозначно уходу в криминал.
Впрочем, в те годы у многих оперов появилась поговорка: что мы, что они по одной жердочке ходим.
Но Толстуха и тогда не позволял себе таких мыслей. И, наверное, оказался прав. Потому что многие из его коллег защищая интересы денежных людей, первые пару лет держались так же как их работодатели и готовы были размазать по стенке всех конкурентов. Но потом с ними происходило то, что обычно происходит с бандитами. Прыть куда-то уходила. Они становились нелюдимыми, раздражительными. Исчезала гордая посадка головы. А сама голова все чаще была втянута в плечи, взгляд терял сталь и походил на взгляд не столько загнанного, сколько усталого и уже не способного к сопротивлению животного.
Кое-кто начинал искать запасной аэродром, на который можно было бы свалить. И кое-кому это удавалось. Но многие до него не дотянули и пали под пулями киллеров и битами спортсменов, нанятых конкурентами их боссов.
Таким образом, Толстуха не изменил профессии, но при всем этом сидела в нем некая неудовлетворенность. Но не профессией, которую он выбрал когда-то, а отсутствием ощутимых результатов той работы, которой он себя посвятил.
Наверное, поэтому он нашел родственную душу в лице Ходкевича и честно тянул с ним лямку личной борьбы с преступностью.
Рассуждая о жизни и работе, он заснул, а проснулся часов в пять утра. Однако не потому, что не выспался. Все было наоборот. Нет, он не закричал «эврика!», не побежал голым по Сиракузам, то есть Минску. Он просто, не умываясь, вышел во двор, завел машину Ходкевича и поехал к ресторану «Витязь». Как он и предполагал, машины Дражнина там не было.
Толстуха тут же позвонил дежурному и навел справки о месте жительства Дражнина. Оказывается бывший следак жил в Валерианово на улице Пирогова, и опер поехал туда.
Перебравшись в другую комнату, которую Борода называл гостиной, троица уселась на угловой диван. Борода дал в руки Владу гитару, и тот стал ее настраивать.
— Братва, — сказал Юрась, — а я только сейчас понял, что мы дергали смерть за усы.
— Типун тебе на язык, — ответил Борода и ушел на кухню. — Я сейчас вернусь, только посуду в раковину сброшу.
К тому времени, когда он вернулся, Влад уже настроил гитару и тихонько напевал:
— Ну, давай, — сказал Борода, — «…деньжат не густо отвалил».
Влад однако, проиграл вступление и только потом начал: